Потому что от себя не улетишь.
Нет… Я изменился!
Два года в одиночестве показали истинную цену многому. Цену «дружбе» боевых товарищей, которые разъехались по своим поместьям, прислав в лучшем случае формальные письма. Цену «любви» тех женщин, что вились вокруг сильного и влиятельного генерала и растворились, как дым, когда от него остался лишь слепой злой калека. Цену власти, которая оказалась беспомощна против древнего проклятья и собственных страхов. И цену всей прочей чепухи: светских условностей, показной роскоши, пустой болтовни…
Я изменился. И именно поэтому стремление к пустому особняку и старой жизни кажется теперь не возвращением домой, а возвращением в клетку. В клетку, которую я сам для себя построил и в которой мне теперь невыносимо.
Я лечу, но направление кажется бессмысленным. Скорость — попыткой убежать. А тяжесть в груди — единственной правдой, от которой не уйти, даже мчась быстрее ветра.
Разворачиваюсь и лечу обратно. Не могу.
Не раздумывая больше. Не анализируя. Просто потому, что не могу иначе.
Не знаю, что ей скажу.
Но принимаю это решение, и становится легче. Потому что оно правильное. Шум затихает, дыхание выравнивается.
Я дурак! Полный и беспросветный!
Просто побуду рядом, помогу обустроиться.
Ведь она совсем одна в чужом городе. Видел же, что храбрится.
Почему сразу не предложил? Испугался?
Боевой генерал, прошедший десятки сражений, видавший смерть, струсил. Всегда же не боялся смотреть опасности в лицо, а девчонки испугался. Ее влияния на меня.
Она первая женщина, кого я возил на спине. А это многое значит для дракона. Давно прошли времена истинности, но что-то древнее, забытое дает о себе знать. Ни один дракон не посадит на спину кого попало. Я уже рассказывал это Амалю… Мой помощник оказался девушкой, перевернувшей все мое мышление. Кто бы мог подумать, что Амелия Элфорд так прочно поселится в моей голове.
Ни за одной девицей я не бегал прежде…
А нужен ли я? Ведь со мной действительно непросто. Я грубый, резкий, с тяжелым характером, с прошлым, от которого тянет гарью и кровью. У меня нет мягкости, я не способен на нежные чувства. А она молодая. У нее вся жизнь впереди. Она заслуживает кого-то… другого. Кто не придет с грузом проклятий и протезом, а подарит ей больше.
Раз она сбежала от Олдмана, то хочет для себя иного будущего. Отрастила все же шипы!
Но я летел. Наперекор страхам, наперекор логике, наперекор всему. Потому что иногда правильное решение не бывает удобным или разумным. Оно просто должно быть сделано.
Пусть откажет сама, лично. Не сбегу, а приму отказ в лицо.
ГЛАВА 26
Барретт
И этот протез еще! Вечно надо думать, куда его примостить и спрятать. Грех, конечно, жаловаться, я теперь не слеп и в состоянии сам его носить. А вообще, нужно заказать артефакт, уменьшающий размеры предметов. Цену запросят высокую, но зато как облегчит жизнь!
Главное — правильно его зачаровать. Если задействовать на моей ауре, чтобы он был зафиксирован на мне и в полете увеличивался вместе с моим телом. Похожий артефакт-клеймо под кожей у каждого дракона с детства, чтобы оставаться в одежде после оборота. Похоже, стоит обратиться именно к этим артефакторам. Суть примерно одна.
Мысль о том, чтобы таскать с собой постоянно помощника, личного оруженосца для этой процедуры, даже не рассматривалась. Такое было позволено лишь Амалю… Амелии. За помощь и в случае крайней необходимости. Теперь же надо продумать другой вариант.
Амелия остановилась в той же гостинице, так что я направился сразу туда. За два часа моего отсутствия, думаю, девушка не успела сменить пристанище. Возможно, дошла до приюта, чтобы навести справки о работе, а может, просто сидела в номере, пытаясь осмыслить свое новое одинокое положение.
Кстати, приют и та девочка — отличная благовидная причина для моего возвращения, если она потребуется. Я ведь и правда собирался по прилете домой выделить крупную сумму и этому приюту, а также организовать личное попечительство именно для Ханны. Эта малышка не только помогла нам своим предсказанием, но и ее отец погиб при битве на Кровавом утесе. Я чувствовал ответственность и вину.
Уже подлетая назад к Рейторе, я немного остыл и подумал, что главное — не спугнуть Амелию своим напором. Прекрасно помню, как она улепетывала из моей спальни. Да и самому не стоит торопиться, просто побыть с ней. Может, это помутнение пройдет…
Желание увидеть ее было очень сильным. Такая необъяснимая тяга. Так сильно я желал лишь одного в жизни — снова летать. И, заполучив эту возможность, будто обрел второе дыхание. Неужели и с «той самой женщиной» так? Вдруг это всего лишь последствия общего нервного напряжения и благодарности, гипертрофированные возвращенными к жизни чувствами?
Приземлившись там же, где мы попрощались, прихватил с собой крыло. Занес его в конюшню, где на меня удивленно посмотрел мужик, следящий за лошадьми.
— Моя… Мой, — исправился. Амелия не торопилась раскрывать себя окружающим, — мой спутник у себя? — спросил у той же самой девицы за стойкой.
— Не-ет, — протянула она, удивленно вглядываясь в мое лицо, не сразу признавая без повязки на глазах. Затем покачала она головой: — Ушел часа два назад и больше не возвращался.
— Хорошо. Спасибо.
— Вы будете оформлять комнату?
— Да. Соседнюю с той, где остановился мой помощник. И еще… я оставил свое крыло в конюшне, — протянул ей монеты.
— Крыло? — переспросила она, не понимая.
— Да. Огромное драконье крыло, — терпеливо пояснил, и впервые за этот день на моем лице мелькнуло что-то вроде усмешки. Абсурдность ситуации была очевидна. — Мне надо, чтобы оно было в целости и сохранности.
— Хорошо, — ответила запинаясь, и в ее глазах читалось сомнение: то ли я шучу, то ли я опасный безумец.
Ну а что поделать? Не в номер же его заносить, а постоянно маскировать и прятать от посторонних глаз тоже крайне неудобно. А так лежит себе под присмотром конюха, вроде как под охраной.
Девушка дала мне ключ, но в комнату я не пошел. Отправился на улицу.
Амелия, скорее всего, пошла в приют. Но что-то подозрительно долго ее нет. Путь от гостиницы до приюта занимает от силы двадцать минут. Не случилось ли чего? Напало волнение, быстро перерастающее в тревогу. Вот зачем оставил ее одну? Устремился к приюту.
По дороге к нему заметил на центральной площади оживление. Народ толпился плотным кольцом, перешептывался, кто-то вставал на цыпочки, чтобы разглядеть что-то в центре. Может, девушку как раз это и задержало? Но вроде среди людей ее не было, как ни вглядывался.
— Что там случилось? — резко спросил, подходя ближе к краю толпы, хватая за плечо первого попавшегося мужика в потрепанном тулупе.
— Да юнцу какому-то плохо стало. Шел-шел и грохнулся, — пожал тот плечами.
Юнцу?! Тревога усилилась!
— А ну, пропустите! — я пробрался сквозь толпу и вмиг замер, обжегшись увиденным.
Амелия лежала на боку на утоптанном снегу, свернувшись калачиком, будто пытаясь согреться. Лицо было белым, а губы синими. Шапка слетела, и русые волосы растрепались, смешавшись со снежной крошкой. Кто-то из толпы произнес фразу, от которой кровь застыла в жилах:
— Да холодный он… Дохлый, поди. Зря суетитесь.
— Холодный. Умер… — разносила толпа.
Эти слова ударили по мозгам, как молот. Не может быть! Не после всего…
— Отойдите! — прорычал так, что ближайшие зеваки попятились, натыкаясь друг на друга. Рухнул перед ней на колени.
Кожа была ледяной, восковой, пугающе безжизненной.
Как, черт возьми, она могла замерзнуть за два часа?! Она была в теплой одежде, мороз крепчал, но не до смертельной стужи. В голове не укладывалось!
Сколько раз я видел смерть на поле боя? Сотни. Тысячи. А в ту секунду, глядя на ее белое безжизненное лицо, весь этот опыт вылетел из головы, оставив лишь пустоту и панику, пробирающую все нутро. Вместо четких действий — ступор.
