Да к черту комплимент! Нифонтий удивленно ахнул:
— Да ты что⁈.. — и недоверчиво пропел. — Колоратурное сопрано?.. Вот это будет финт.
Пример всем задала хозяйка здешнего банкета. Она, подтверждая вероятность фантовых подмен, прочла помпезно оду одобряющему это действо, мужу. Потом хихикающие сестры с украшенной корзинкой пошли по ряду. Выборочно. И досталось генеральской раскрасневшейся вдове. Она изображала деву у ручья. Это откуда-то из древних греков. Дальше Домна Куртовна вместо «художественного свиста» как могла почти беззубым ртом задорно посвистела. И я точно поняла — меняют фанты. Развлечение отработано у них не первый год.
Я стала пятой в «праздничном концерте»… Поднявшись, медленно расправила на платье бежевые кружева… После того, как фант был оглашен, весь зал как будто бы затих… Лишь только стул под кем-то слева нервно скрипнул и… «С-сидеть!». О, Его сиятельство мои команды понимает даже как ментал! И это ненормально…
— Госпожа, что вам сыграть?
Вот тоже мне, «итальянец по крови». Акцента ни малейшего, но голос сильно напряжен. И парень словно б догадался о готовящемся фарсе.
— Спасибо, я сама.
— Освобождаю место, госпожа. Бона фортуна.
— Грацие, — такой то итальянский каждый школьник в прошлом моем мире знает… Ну… с Богом…
Раньше у меня был альт. Совершенно средний по тональности. Он позволял мне петь. Да просто петь сравнительно большой репертуар. Сейчас же «Бог послал» колоратурное сопрано. Самый высокий женский голос, черт возьми! Не разработанный пока. Но, будем брать. Мы этот бастион возьмем, я так решила, шоком.
У Лисавиных прекрасный инструмент. Близость печи, пожалуй, небольшую сухость звукам предает и, как говорил наш незабвенный мастер-настройщик, Лев Абрамович: «Вовнутрь поставим банку». С простой водой, имеется в виду. Но, здесь не до воды… Мотив у этого рахманиновского произведения… он отсутствует почти. И взамен словно бы легкое порхание птички по высоким веткам. А текст от Фета…
— О, долго буду я, в молчаньи ночи тайной,
Коварный лепет твой, улыбку, взор случайный,
Перстам послушную волос густую прядь
Из мыслей изгонять и снова призывать;
Дыша порывисто, один, никем не зримый,
Досады и стыда румянами палимый,
Искать хотя одной загадочной черты
В словах, которые произносила ты;
Шептать и поправлять былые выраженья
Речей моих с тобой, исполненных смущенья,
И в опьянении, наперекор уму,
Заветным именем будить ночную тьму…
Глава 39
После бала (по-верховецки)…
— Варварушка?.. Варварушка, просыпайся.
Именно с этой фразы, произнесенной полушепотом ночью, при робко дрожащем в руке Мавры Зотовны свете свечи, я и начала свою настоящую практику ведьмы. Однако, первой мыслью тогда промелькнуло: «А почему она со свечой? У нас снова электричества нет?»… Дурацкая мысль.
Причина же побудки моей оказалась чрезвычайно серьезной — наша Ганночка. Точнее, накрывшие ее, вдруг, ночные кошмары. Хотя почему ж это «вдруг»? К ребенку на днях вернулась прежняя память, а вместе с ней в тяжелую нагрузку и трагедия на литовской реке, произошедшая очень давно. Но, для обострившегося сознания Ганны промежутка в пять лет сейчас нет. И если днем она, в вечной красочной суете успешно забывается, то сейчас… Сбитое одеяло, испуганный серый взгляд. Пузочес, не понимая происходящего, зевает, сидя в детских ногах, и щурится на свечу.
— Варвара Трифоновна!
В один невероятный прыжок Ганна оказывается на моих руках, успевших едва протянуться к кровати:
— Ну что же ты? — шепчу, прижав ее крепко к себе и потрясенно глядя на замершую рядом старушку. — Ну что же ты, милая? Все будет теперь у нас хорошо. Обязательно хорошо… Мавра Зотовна? — сердце ребенка суматошно колотится, будто стучится, прямо в мое. — Мавра Зотовна?
А вот на лице старушечьем и в голосе полная уверенность и железный настрой:
— Так у нас все готово уже, — и кивает головой в сторону столика у кроватного изголовья. — Ты сама то помнишь, чего говорить?
— Напомню, если будет нужда, — на краю постели сидит в важной позе котовьей египетской статуэтки Нифонтий.
— Ко-отик, — протягивает, развернувшись к нему, ошеломленная Ганна. — Говоря-ящий. Пятиаршинный удов же дрын…
Вот! Вот они! Скачки с Максимкой по двору и веселое общение с Мироном!
— О-ох, — прихлопнула ко рту свою ладошку старушка.
Но, дух фееричным появлением уж сделал то, чего и хотел — ребенок на моих руках, расслабляясь, обмяк. Я, пыжась скрыть улыбку, вновь обернулась к Мавре Зотовне, давая понять: «Все нравоучения потом!». Однако, знатно получим от нее, я полагаю, мы обе с ребенком.
Надо отдать должное Ганне, ребенок, тут же выпив отвар, лег и доверчиво, без стенаний приготовился ждать… Я, склонившись, села напротив… Операция «Ведьмин дебют».
Операция «Ведьмин дебют» готовиться начала еще два дня назад. Тогда впервые ночью Ганна проснулась. И я впервые, успокоив ребенка, побежала к справочнику искать причину этому и лечение. Оказалось, нужен отвар и ритуал. Ритуал простенький. А вот в отваре сущее множество трав: мелиса, зверобой, мята, липовый цвет… С хмелем и зопником вышел затык. Их вчера только от подруги-травницы из Хатанок привезла Мавра Зотовна. А за Иван-чаем, как за собственной, непременной в любом составе травой, на ближайший луг за забором уже бегала я…
— Варвара Трифоновна? О, а Мавра Зотовна и говорящий котик куда-то ушли… А вы знаете?
— Что именно, милая?
Я сидела, склонившись. Ганночка, сонно хлопая на подушке глазами, перебирала пальцами подвязки ночной сорочки. И, вдруг зевнула:
— Вы рядышком. И мне уже хорошо. Мама не кричит в моем сне, вода не плещется.
Мое сердце вновь защемило:
— Так и будет. Мама и папа твои уже давно на небесах. А у нас все будет хорошо.
— Чтобы всё хорошо? — шепотом важно уточнило дитё.
— Да. Я очень для этого постараюсь.
— Уж вы… — вновь зевнула Ганночка. — постарайтесь. Вы и мой дядя Клим. Он такой большой. Но, со мною… эм-м, неуклюжий какой-то… Варвара Трифоновна? А как прошел ваш прием?
Ну и вопросик!
— Отлично.
— Да? — и, кажется, ребенок взбодрился, позабыв вновь зевнуть. — А расска́жете мне?
— Ну-у… За шикарным столом я сидела на одном из самых почетных мест. Напротив лишь настоящие родственники императора. Ты помнишь тех пожилых гостей из Князева, что остались у нас ночевать? Домну Куртовну и Феодора Куртовича?
— Конечно. А дальше? Ну там прическу вашу оценили? А танцы? А всякие шарады и домино?
— Конечно. Про прическу сказали: «Отпад!».
— Отпад? А что отпало?
— Гости в обмороки от подобной неземной красоты.
— Это всё хорошо. А что было еще? Что было дальше?..
Я вздохнула, закрыв глаза… «Заветным им-менем будить ночную тьму». А сами виноваты!..
К концу романса и последнему аккорду вокруг рояля уже была толпа. И первым с места подскочил сам виновник торжества. За ним, слово в атаку встали, и начали сплоченно собираться остальные гости… Лишь только он. Он только, будто бы ослушался приказа командира «всем рвануть».
Для всех почти присутствующих у Лисавиных мужчин я за роялем этим изменила статус. Из «брошенки» вильнула вмиг в «свободна, хороша, а почему б и нет?». Да черт возьми, в душе мне столько лет! Я все эти натуженные взгляды у мужчин прекрасно знаю. А он… В его душе мой «статус» изменился тоже. В глазах его так сокрушающе пылала сталь… О чем я думала тогда? «Бежать!» И убежала… Тут же, от рояля.
Граф Туров перегородил своим конем нашей пролетке путь уже в прохладных сумерках у Верховцов на тракте. Сверчки орали в колеях. Обильно пахло влажною травой и едким тонким медом.
Мирон в полголоса разрушил всю эту идиллию:
— Хвилый уд… Хозяйка? Барыня? А чё мне делать?
А «чё» же делать мне?..
