Не крик. Не спор. Подчинение, в котором уже слышится замысел.
Алина медленно встала с колен.
Ноги на секунду налились тяжестью, но она удержала лицо.
Не сейчас.
Только не при них.
Мать мальчика внезапно рухнула перед ней на колени, прижимая ладони к груди.
— Миледи… святая… вы ему воздух вернули…
— Встань, — резко сказала Алина. — И не смей называть меня святой. Я злая, уставшая и не люблю, когда передо мной ползают.
По коридору прошёл нервный, облегчённый смешок.
Женщина поднялась, всё ещё всхлипывая.
И вот тогда Алина повернулась к Освину.
— Теперь, — сказала она спокойно, — продолжим наш разговор о шарлатанстве?
Он сжал челюсть.
— Я не отказываюсь от своих слов.
— Прекрасно. Тогда произнеси их ещё раз. Громко. При всех. После того как только что подал мне то, чем я вытащила ребёнка из спазма.
По коридору стало совсем тихо.
Освин понял ловушку.
Сказать сейчас — значит выставить идиотом себя.
Промолчать — значит уступить поле.
Хорошо.
Выбирай.
Он выпрямился.
Попытался вернуть себе прежнюю важность.
— Один удачный случай не делает человека лекарем.
— А многолетняя халатность — делает?
— Вы вмешиваетесь туда, чего не понимаете. У каждой болезни есть порядок. Срок. Последовательность. Не всё лечится немедленным резом, паром и криком.
— Верно. — Алина шагнула ближе. — Поэтому завтра с утра ты принесёшь мне все записи по смертям в лазарете за последний год. Все случаи женских кровотечений, горячек у детей, “припадков” у служанок и солдатских заражений. И мы вместе посмотрим, сколько людей твой великий порядок похоронил без лишнего шума.
Он побелел.
Попала.
Конечно, попала.
Записи — его слабое место. Любой, кто долго прикрывает беспорядок, ненавидит бумагу, когда её начинают читать вслух.
— У вас нет права требовать мои книги, — процедил он.
— У меня есть ключи от лекарской, подпись генерала и очень дурной характер. Этого достаточно?
Тарр у стены медленно сложил руки на груди.
— Достаточно, — сказал он негромко.
И в коридоре это прозвучало почти как печать.
Освин резко обернулся к нему.
— Капитан, вы позволите…
— Я позволю миледи то, что уже позволил милорд, — отрезал Тарр. — А вам советую выбирать слова и книги одинаково осторожно.
Вот и всё.
Не победа окончательная. Но перелом.
Освин увидел это тоже.
Увидел, как стоят женщины. Как молчат солдаты. Как мальчишка из лазарета смотрит не на него, а на Алину. Как старуха у двери уже всем видом показывает: ещё слово против миледи — и тебе самому понадобится врач.
И именно потому улыбнулся.
Очень нехорошо.
Тонко.
Почти ласково.
— Разумеется, — сказал он. — Я всё принесу. И все увидят, кто здесь настоящий лекарь, а кто просто увлёкся чужой властью.
Он произнёс это мягко.
Слишком мягко.
Как человек, который уже не будет спорить в лоб. Потому что решил зайти сбоку.
Плохо.
Очень.
Алина смотрела ему вслед, пока он не скрылся за поворотом.
Потом только выдохнула.
Коридор ожил почти сразу. Женщины зашептались. Мать мальчика прижимала его к груди, не веря собственному счастью. Тарр отдал пару коротких приказов страже. Мира подхватила таз. Старуха у двери плюнула вслед Освину так прицельно, что это могло считаться особым даром.
— Это он зря, — сообщила она буднично. — Такие крысы по углам кусают.
Алина посмотрела на неё.
— Спасибо, я заметила.
— Ничего, — старуха хмыкнула. — Зато у вас теперь очередь не только лечиться будет. Ещё и защищать.
Вот это было важно.
И именно это ей не понравилось.
Потому что старуха сказала правду.
Она уже не одна.
А значит, следующая атака будет не только по ней.
По тем, кто к ней пришёл.
— Все в кабинет, — сказала Алина. — Мальчика уложить у окна. Мирa, тёплую ткань. Капитан, мне нужен человек при лекарской. Не для силы. Для глаз. С этого часа Освин ничего не трогает там без свидетеля.
— Будет, — кивнул Тарр.
— И пошлите за Ивоной. Мне нужны хозяйственные книги по лазарету, кухне и северной канцелярии. Сегодня.
— После такого дня? — спросил он.
Она перевела на него взгляд.
— После такого дня особенно.
Тарр ничего не ответил.
Только кивнул.
Он уже тоже понял: Освин не просто обозлился. Он пошёл войной. Тихой, липкой, подлой. Такой, какой ведут не мечом, а слухами, бумагами, подменёнными настоями и очень своевременными ошибками.
К вечеру кабинет снова наполнился.
Но теперь в нём жило новое.
Не только доверие.
Ожидание удара.
И под этим ожиданием Алина работала ещё жёстче, ещё собраннее. Проверяла каждый пузырёк. Каждую повязку. Каждую запись. Лично мыла руки всем, кто лез к детям без воды. Освин больше не появлялся, но его тень будто осталась в углах комнаты — вместе с ядовитым, сухим шипением про шарлатанку и цирк.
К сумеркам, когда последний ребёнок уснул у матери на руках, а старуха уже второй раз прогнала от двери непрошеного писаря из интендантского двора, в кабинет вошла Ивона.
Лицо у неё было странное.
Слишком спокойное.
А это всегда дурной знак.
В руках — две книги и сложенный лист.
— Миледи, — сказала она тихо. — Вы просили записи по лазарету и хозяйству.
— Просила.
— Я принесла. Но ещё нашла кое-что в расходной книге Освина.
Алина почувствовала, как внутри всё стягивается.
— Что именно?
Ивона положила лист на стол.
Список имён.
Не пациентов.
Женщин.
Служанки, прачки, жёны солдат, одна кухонная девчонка, две вдовы из предместья.
Рядом с каждым именем — короткая пометка рукой Освина:
“нервная”, “склонна к обморокам”, “неуравновешенная”, “жалуется без причины”, “истерична”.
А внизу, под списком, уже знакомая формулировка:
“Наблюдать. При необходимости назначить успокоительный сбор.”
Алина медленно подняла голову.
И в этот момент поняла две вещи сразу.
Первая: он не просто лечил плохо.
Он годами клеймил неудобных женщин одним и тем же словом, делая их безопасными для любого, кто захочет их сломать.
И вторая — хуже.
Самое последнее имя в списке было добавлено совсем недавно.
Свежими чернилами.
Аделаида Вэрн.
Глава 14. Зелья, иглы и дисциплина
Свежие чернила на её имени выглядели хуже крови.
Не потому, что удивили. Потому, что подтвердили слишком многое разом.
Аделаида Вэрн.
Под одной строкой с прачками, служанками, солдатскими жёнами и вдовами. Под теми же аккуратными, сухими, почти хозяйственными словами: “нервная”, “неуравновешенная”, “истерична”, “наблюдать”. Как будто женщина — не человек, а неудобный симптом, который нужно притушить настоем, завалить в постель, обезвредить на бумаге раньше, чем она успеет открыть рот.
Алина стояла над листом и чувствовала, как внутри поднимается не ярость даже.
Холод.
Тот самый, полезный, на котором хорошо режут, шьют и ломают чужие игры.
— Когда он это написал? — спросила она.
Ивона не сразу ответила. Наклонилась, вгляделась в нижнюю строку, будто хотела вычитать из засохших чернил не только время, но и степень чужой подлости.
— Не раньше вчерашнего вечера, миледи. Может, сегодня утром. Чернила ещё не выцвели. И рука у него здесь торопилась.
Алина кивнула.
Конечно, торопилась.
Потому что Освин уже понял: новая Аделаида опаснее старой. Старую можно было списать на нервы. Новую — только на “опасное вмешательство”, “женскую самоуверенность”, “шарлатанство” и те же нервы, если действовать быстро и грязно.
Старуха у двери, та самая из предместья, заглянула в кабинет и, щурясь, спросила:
— Миледи, мне ещё сидеть или уже можно пойти кости погреть?
— Сидеть, — отозвалась Алина, не поднимая глаз. — Но если замёрзнешь, велишь Мире дать тебе горячего отвара.
