— О, — старуха хмыкнула, — теперь я, значит, тоже у вас в приличных больных.
— Нет. У меня приличных нет вообще.
Старуха довольно оскалилась беззубым ртом и исчезла из проёма.
Алина сложила лист пополам. Потом ещё раз. И спрятала в отдельную тетрадь — не к прочим бумагам, а туда, где уже лежали письмо с вензелем Равенскар, список дежурств, заметки по северному крылу и первые записи о семьях пропавших солдат.
Отдельная папка для гнили.
Очень полезная вещь.
— Мира, — сказала она. — Закрой кабинет для приёма на час.
Мира, бледная ещё после дыма, но уже снова собранная, тут же выпрямилась:
— А если кто-то придёт срочно?
— Если кровь, судороги или ребёнок синий — сразу ко мне. Если просто кашель, мозоли и мужья, которые внезапно вспомнили о старых ранах после бесплатного приёма — пусть ждут.
Мира кивнула.
— Да, миледи.
— Ивона, ты остаёшься.
— Разумеется.
Алина обвела взглядом стол.
Ключи. Стопки чистого льна. Тазы. Ножницы. Иголки — пока ещё грубые, толстоватые, но уже отдельно от прочего железа. Два пузырька местных настоев. Лекарская книга Освина, которую он, к счастью, не успел сжечь или “потерять”. И понимание, которое стало окончательным: если она хочет выстоять, одного дара видеть рану мало.
Нужен порядок.
Люди.
Руки.
Система, которая будет работать, даже когда у неё самой не останется сил поднять голову.
И ещё — свои.
Не по крови.
По делу.
— С этого часа, — медленно произнесла Алина, — мы перестаём быть просто комнатой, куда несут полубольных и полуживых. Мы будем работать как надо.
Мира и Ивона переглянулись.
Очень по-разному.
Мира — с готовностью человека, который уже выбрал сторону и теперь только ждёт, что делать руками.
Ивона — с настороженным, трезвым интересом женщины, много лет прожившей среди хозяйственных ключей и отлично знающей, что любой новый порядок сначала требует мыла, потом замков, а потом крови.
Хорошо.
Такие ей тоже нужны.
— Мне нужны две помощницы, — сказала Алина. — Не болтливые. Не боязливые. Те, кто умеет слушать и повторять, а не хлопать глазами, когда я говорю “чистое” и “грязное”.
— Мира уже одна, — заметила Ивона.
— А вторая?
— Грета из прачечной, — сразу ответила Мира. — Не старая Грета, что у двери сидит, а младшая. Рыжая, с веснушками. У неё трое младших братьев, она умеет держать детей и не боится крови. Когда у кузнеца руку придавило, именно она тряпками перевязала, пока мужики орали.
Отлично.
— Веди.
Мира сорвалась с места.
Ивона осталась у стола, положив ладони на спинку табурета.
— Вы правда хотите делать это сами, миледи? — спросила она после короткой паузы. — Учить, следить, объяснять, как будто у вас нет врагов, которых нужно копать, и мужа, которого нужно не давать угробить собственной гордостью?
Алина подняла на неё глаза.
— Именно потому и хочу. Врагам проще убить одну женщину, чем выстроенный ею порядок. А мой муж… — она запнулась на полуслове и тут же разозлилась на себя за эту запинку, — …слишком привык считать, что его тело — такая же крепость, как стены вокруг.
Уголок рта Ивоны едва заметно дрогнул.
Поняла.
Очень много поняла.
Но хватило ума не комментировать.
— Тогда начните с иголок, — сказала она вместо этого. — Все в доме умеют рвать ткань и тащить воду. Не все понимают, что такое ровный шов и чистая перевязка.
Алина кивнула.
— Правильно.
Через четверть часа в кабинет вошла Грета.
Действительно рыжая. Веснушчатая. Широкоплечая, с руками прачки и лицом, на котором уже давно не осталось времени на девичью мягкость. Лет двадцать пять, не больше. Глаза настороженные, но не тупые. И главное — когда взгляд её упал на тазы, на лён, на ножницы и на иглы, в нём мелькнул не страх. Понимание работы.
— Миледи, — сказала она, не сгибаясь слишком низко. Хороший знак. — Мира велела идти быстро.
— Она правильно велела. Слушай. — Алина подвинула к себе чистое полотно. — С этого часа вы обе будете делать только то, что я скажу. Если чего-то не поняли — спрашиваете. Если кто-то приказывает вам иначе, кроме меня или капитана Тарра, — не слушаете. Даже если это сам бывший лекарь со всеми его соплями о гильдии. Поняли?
— Да, миледи, — ответили обе.
Хорошо.
— Тогда первое. — Алина взяла ножницы. — Всё в этой комнате делится на три вещи: чистое, грязное и смертельно грязное. Если вы это запомните, половина людей уже не сдохнет только потому, что кому-то было лень сменить воду.
Мира моргнула. Грета криво усмехнулась.
— Смертельно грязное — это как? — спросила она.
— Это тряпка, которой вытерли гной, а потом решили ею же промокнуть рану младенцу, потому что “на глаз вроде сухо”.
Грета перестала улыбаться.
— Ясно.
— Хорошо. — Алина разложила на столе три куска ткани. — Этот — для чистых рук. Этот — для инструментов после кипячения. Этот — для перевязки. Никогда не меняются местами. Никогда. Даже если начнётся пожар.
— А если правда начнётся? — очень серьёзно уточнила Мира.
— Тогда сначала хватаешь детей и лекарства, а уже потом тряпки, — сухо ответила Алина. — Но до пожара живём по моим правилам.
Грета коротко хмыкнула.
Вот эта ей нравилась всё больше.
Они начали с простого.
Как мыть руки не “для приличия”, а до скрипа.
Как кипятить иглы и ножницы так, чтобы на них не оставалось чужой плоти и хозяйственной лени.
Как складывать полосы для перевязок ровно и сухо.
Как не тянуться одним пальцем одновременно к чистому полотну и к грязной миске.
Как замечать запах раны раньше, чем она начнёт кричать гноем.
Как держать ребёнка при жаре, чтобы он не захлёбывался.
Как прижимать ладонь при кровотечении, а не мельтешить вокруг с молитвами и причитаниями.
Почти час ушёл на одно только мытьё, разбор и сортировку.
Потом пришло время трав.
И вот здесь Алина поняла, насколько опасно опираться только на память прежнего мира. Потому что бинты, вода и чистота — это универсально. А вот местные сборы, корни и настои — уже чужая территория.
— Показывайте всё, что у нас есть, — сказала она.
Ивона принесла короб. Потом второй. Потом третий.
Сушёные стебли, листья, корни, шишки, какие-то плотные комки смолы, цветы, перевязанные нитями, кусочки коры, подписанные грубыми чернильными метками.
Алина села на табурет у стола, закатала рукава и принялась раскладывать находки в кучки: знаю по действию, предположительно против жара, может быть опасно, не трогать без необходимости, нужно проверить на ком-то вроде Освина.
Последняя мысленная пометка доставила ей неожиданное удовольствие.
— Это что? — спросила она, поднимая тонкий серебристый лист, пахнущий морозной мятой и дымом одновременно.
Грета наклонилась ближе:
— Ледяница. Её обычно вешают под крышу от мокрого кашля и тяжёлого духа в комнате. А ещё жгут понемногу зимой.
Алина принюхалась ещё раз.
Интересно.
Не то ли семейство, что и в усыпляющем дыме? Или наоборот — другая ветка, полезная?
— Жгут как? — спросила она.
— На угольке. Совсем чуть-чуть. Если много — голова потом тяжёлая.
Вот и всё.
Ещё одна нить.
Она положила лист отдельно.
— Это — только мне. Никто без меня не жжёт. Ни здесь, ни в покоях, ни у детей.
Грета кивнула сразу.
Мира — ещё быстрее.
— А это? — Алина подняла небольшие сухие шарики с терпким, почти аптечным запахом.
— Каменная рябь, — ответила Ивона. — От живота, женской боли и чтобы кровь останавливать после родов.
Алина замерла на миг.
После родов.
Потому что любое лекарство, связанное с кровью после рождения, теперь звучало для неё иначе. Сквозь Аделаиду. Сквозь тот потерянный ребёнок, о котором дом велел молчать.
Она очень спокойно положила коробку ближе к себе.
— Вот это мы изучим отдельно.
