Кодекс физрука (СИ) - Мусаниф Сергей Сергеевич

Морозов и компания? А в каком мире подобных персонажей нет? Везде они, никуда от них не спрятаться. Где-то с суперспособностями, где-то со стволами и кастетами, но, по сути, разница-то небольшая.

Мне вот все это зачем?

Друцкого, конечно, надо шлепнуть, потому что ну а чего он вообще, но это можно сделать в рамках системы, общих устоев не ломая. А революцию, если она им нужна, пусть кто-нибудь другой устраивает.

— А вот еще вопрос, — сказал я. — Парни, вы же знаете, что некоторые гимназисты по вечерам в город без спроса выбираются?

Ребята ощутимо напряглись.

— Может, и выбираются, ваша светлость, — сказал Глеб. — Вокруг гимназии забор построен, и защита на нем висит, но способности-то у всех разные, на каждую заборов не напасешься.

— Дело-то молодое, — сказал Илья. — Я, когда в армии служил, тоже в самоволки сбегал, бывало.

— И я, — сказал я, не подумав.

— В смысле, ваша светлость? — удивился Илья.

— В смысле, если бы я в армии служил, тоже в самоволки бы бегал, — попытался я исправить свою оплошность.

— А разве офицерам нельзя?

— Это зависит от того, где служишь, — сказал я.

— Ну, оно понятно, что если ты лагерем на вражеской территории стоишь, то дальше линии караула лучше не ходить, — согласился Илья. Похоже, что у него был опыт стояния лагерем на вражеской территории. — Но тут-то у нас не армия, а ребята молодые… Девицы, кабаки… Ничего страшного ж не происходит, я считаю. А почему вы спрашиваете, ваша светлость?

— Просто я думаю, зачем такие сложности, — сказал я. — В смысле, почему они… ну, то есть, мы, через забор все время сигаем. Не проще бы было с кем-то из вас договориться?

— А, так вот к чему вы клоните, — сказал Илья. — Боюсь, что договориться не получится. Если начальство о таком узнает, того, кто пропустил, сразу же с волчьим билетом на улицу выкинут.

— Да я вовсе не для этого спрашиваю, парни, — сказал я. — И в мыслях не было вас подставлять.

— А для чего же тогда, ваша светлость?

— Хочу головоломку одну сложить, да что-то она не складывается. Куча фрагментов где-то потерялась.

— А что на картинке-то должно быть, ваша светлость?

— В том-то и тонкость, что пока не соберешь, не узнаешь, — сказал я.

О конкретном времени мы с моим будущим бывшим финансовым управляющим не договаривались, так что я предположил, что он будет на месте в течение дня, и сразу же после завтрака мы отправились в его офис. Большого энтузиазма от предстоящей встречи я не испытывал, особых надежд не питал. Скорее всего, речь шла о каком-то новом долге или финансовом обязательстве, а, может быть, он хотел предложить мне пройти через процедуру банкротства или что еще тут принято делать потомкам древних, но нищих родов.

Олег Петрович оказался на месте. Он встретил меня на пороге своего кабинета, радушно улыбаясь, заверил Глеба, что все будет нормально и я, как и в прошлый раз, буду в полной безопасности в его кабинете, но разговор наш не для посторонних ушей, плотно прикрыл дверь и подождал, пока я усядусь на стул для посетителей.

— Так что там за новые обстоятельства открылись? — поинтересовался я. — Сколько я еще должен и кому?

— Сначала позвольте мне спросить, ваша светлость, — сказал он. — Вы уже были в банке?

— Только что оттуда.

— И как все устроилось?

— Никак не устроилось. Банк мне отказал.

— Весьма печально это слышать, — сказал он.

Я пожал плечами.

— Вижу, что вы не сильно расстроены, ваша светлость.

— Есть обстоятельства непреодолимой силы, — сказал я. — Войны, цунами, землетрясения, плохая кредитная история.

— И, как и положено потомку древнего рода, вы готовы стоически преодолевать эти трудности?

— Как будто у меня есть выбор, — сказал я.

Он улыбнулся одними губами. Улыбка вышла не самой искренней.

— Какая сумма вам необходима, чтобы закрыть ближайший вопрос с вашим образовательным учреждением?

Странно, что он этого не знает, подумал я. Разве не он все это время занимался нашими финансами и не через него проходили все платежи? Или покойный Иван Федорович даже не стал ему договор на текущий учебный год показывать?

— Шестьсот рублей, — сказал я. — А какая разница, если вы еще в прошлый раз заверили меня, что денег нет?

— Обстоятельства несколько изменились, — сказал он.

— Какие обстоятельства?

— Мои финансовые обстоятельства в первую очередь, — сказал он. — Видите ли, вчера я узнал, что скончалась моя дальняя родственница…

— Соболезную.

— Спасибо, ваша светлость. Это была троюродная тетка, с которой мы никогда толком и не общались, но почему-то она сочла необходимым упомянуть меня в своем завещании. Причуды пожилых людей, знаете ли.

— Угу, — сказал я. Очень удобно.

Очень вовремя умерла его троюродная тетка, о которой он никогда не знал. Я уже почти не сомневался, что меня хотят втянуть в какую-то аферу.

— Так вот, сейчас в моем распоряжении оказалась некоторая сумма денег, и я, в память о вашем отце и долгих годах моей работы на вашу семью, готов ссудить вам необходимые для продолжения образования деньги, — сказал он. — Разумеется, под небольшой, чисто символический процент. Скажем, под десять процентов годовых. Что скажете, ваша светлость?

Разумеется, я понятия не имел, какая у них тут ключевая ставка и насколько выгодно это предложение, если сравнивать с другими. Но сравнивать все равно было не с чем, поскольку других предложений не поступало.

— Очень щедро с вашей стороны.

— Так о какой конкретно сумме идет речь, ваша светлость?

— Шестьсот рублей, — сказал я.

— Да, примерно так я и думал, — он достал из стола чистый лист бумаги и положил на расчищенный от завалов кусок письменного стола. — Напишите расписку, пожалуйста.

— То есть, несмотря на много лет работы на нашу семью, вы сомневаетесь в моем слове? — уточнил я.

— Разумеется, нет, ваша светлость, — засуетился он. — Это чистая формальность. Небольшая, если позволите, профессиональная деформация. На каждый платеж должна быть своя бумажка, иначе в конце отчетного периода дебет с кредитом не сойдется.

— Резонно, — сказал я. — Покажите деньги.

Он извлек из кармана бумажник, слишком пухлый для человека в кабинете с облезлыми стенами, достал оттуда шесть сотенных купюр и положил их на своей стороне стола.

— И что писать? — поинтересовался я, не сомневаясь, что подвох поджидает меня именно в тексте долгового обязательства. Но что он может у меня потребовать, если я не заплачу? Ведь ему-то, как никому другому, должно быть известно, что у меня ничего нет.

— Я продиктую, ваша светлость.

— Отлично, — сказал я. — Будет также неплохо, если вы одолжите мне ручку.

— Конечно.

Он положил ручку на стол, но как-то далековато от меня. Я привстал со своего стула, потянулся за ней, и тут он улыбнулся, и краем глаза я увидел у него во рту два ряда очень мелких и очень острых зубов. У приличных людей таких зубов не бывает.

Странно, но в прошлый раз мне не показалось, что Олег Петрович посещает какого-то затейливого дантиста…

В тот же миг я услышал странный свист и увидел, как из-за этих странных зубов прямо мне в лицо вылетает не менее странный, узкий, длинный и раздвоенный на конце язык. Поскольку я никогда не был готов к столь близким и доверительным отношениям со своим финансовым управляющим, левая рука рефлекторно дернулась и перехватила этот язык в воздухе, сантиметрах в двадцати от моего лица, и, словно всего остального было мало, тут я заметил еще одну странность.

Между двумя кончиками языка пряталось острое жало.

Как человек, долгое время боровшийся за выживание с представителями разных видов разумных, неразумных и псевдоразумных существ, половина которых не привидится нормальному человеку даже в кошмарном сне, в некоторых ситуациях я привык действовать рефлекторно. Ну, то есть, сначала делать, а потом уже думать, какого вообще черта происходит, что им от меня надо, и почему фигня случается именно со мной.