Скиталец: Возрождение (СИ) - Лифановский Дмитрий

Гелия сделала большой глоток вина, пытаясь унять дрожь в руках. Мысли путались, скакали с одного на другое. Образ Рагнара, который с теплотой и заботой интересовался ее самочувствием, тонко и изысканно шутил и интересно рассказывал занимательные истории, никак не желал соединяться с тем чудовищем, которое рвало глотки своим врагам и, по рассказам собственных жен, хладнокровно вырезал целый род.

Перед глазами встала недавняя дуэль.

Площадь, залитая багряным светом заходящего солнца и Рагнар — пугающе спокойный, двигающийся с ленцой матерого хищника. Против него Адашев неуловимо быстрый и текучий, как ртуть. Его магия заставляла воздух звенеть, словно натянутая струна.

Гелия помнила, как в какой-то момент ей показалось, что ярл обречен. Океан магической энергии, от которой гудело пространство, а воздух наполнялся едким, царапающим горло запахом озона, должен был поглотить его, перемолоть, сжечь, уничтожить.

Но ярл просто шагнул вперед. В это бушующее алчное облако упорядоченной и послушной воле человека маны. Он не стал защищаться или уворачиваться. Рагнар просто проигнорировал атакующее заклятие противника, шагнув ему навстречу. Безмятежно, словно в теплую набегающую морскую волну.

Гелия не заметила, когда Рагнар появился из яростно завывающей воронки, жаждущих уничтожить все живое магических потоков. Внезапно буйство энергий стихло, и в воцарившейся тишине раздался хруст — сухой и отчетливый, будто кто-то наступил на сухую ветку. Лицо Адашева исказилось от боли и непонимания, из горла вырвался вой боли. Переломанные одним небрежным движением противника руки дуэлянта повисли безжизненными плетьми.

А ярл… Он даже не поморщился. В его взгляде не было ни ярости, ни триумфа. Только глубокое, бездонное равнодушие. Когда его пальцы сомкнулись на горле противника, время для Гелии словно замедлилось. Она видела, как вздулись жилы на руках Рагнара, как фонтан алой крови брызнул в лицо, превращая его в жуткую маску с тускло поблескивающими безразличием глазами.

Он стоял совершенно неподвижно, удерживая умирающего на весу, пока жизнь не покинула тело Адашева. В тот момент от Рагнара исходила такая волна первобытной мощи, что Гелии захотелось упасть на колени и закрыть голову руками, лишь бы не попасть под этот могучий, всесокрушающий каток.

Произошедшее не было похоже на дуэли, проводимые в Империи, где даже смерть обставлялась красиво — с декорациями, актерами, восторженной массовкой. Это было обычное хладнокровное убийство. И когда Рагнар, вытирая кровь платком, обернулся к Борису Шуйскому, Гелия поняла: князю не просто страшно. Он заглянул в саму бездну. И бездна в ответ лишь скучающе зевнула.

Равнодушие Рагнара к жизни высокородных врагов испугало патрикию куда сильнее, чем сама казнь. Для него они не были врагами, противниками — они были лишь мусором, который мешал ему и его близким чувствовать себя комфортно.

Это ужасало. Но и привлекало. Как мотылька привлекает пламя костра. Гелия, будучи плотью от плоти имперской аристократии, всегда считала, что миром правят законы и родовые связи. Но здесь, рядом с Кровавым Ярлом, в груди, рядом с сердцем зашевелилось нечто иное — глубоко запрятанный, спящий под слоями воспитания древний инстинкт. Тот самый голос крови, который заставлял женщин тысячелетия назад искать защиты у самого сильного, самого безжалостного мужчины. Того, кто способен не просто прокормить семью, но переломить хребет любому, кто осмелится взглянуть на нее или ее потомство с недобрым умыслом.

— Я не понимаю, — призналась она. — Он такой разный. Как в нем это уживается?

— А ты не пытайся понять, — посоветовала Наталья. — Просто прими, как есть. Тем более тебе с ним не жить, — усмехнулась она, — Рагнар — это Рагнар. Он не делится на части. Он весь сразу. И мы любим его всего.

— Но как? — вырвалось у Гелии. — Как можно любить человека, который способен на такое?

Анастасия и Наталья переглянулись. Между ними пробежал тот безмолвный диалог, который возникает у людей, знающих друг друга достаточно глубоко.

— Мы выросли в Империи, Гелия, — голос Анастасии стал мягким и немного грустным. — В мире утонченных дворцовых интриг. Там убивают ядом в изысканном кубке, шелковым шнурком в спальне или изящным росчерком пера на гербовой бумаге. Твой Император…

— Мой?

Анастасия с легкой улыбкой кивнула:

— Твой Император росчерком пера отправляет на смерть целые легионы, даже не зная имен тех, кто за него умрет. А наши отцы продают нас как товар — торгуют, будто племенными кобылами, ради политических союзов и земельных наделов. И все это считается у нас «цивилизованным».

Наталья плавно крутнула ножку бокала, вступая в разговор:

— В Княжестве то же самое. И у эребов. А Рагнар честен. Если он хочет кого-то убить — он смотрит этому человеку в глаза и делает это своими руками. Он не прячется за законами, прокурорами или наемными убийцами. Эта первобытная, ничем не прикрытая честность до одури пугает таких, как Император Никифор или младшие Шуйские. Они привыкли играть краплеными картами, наносить удары чужими руками и прикрываться родовым правом. С Рагнаром это не работает. Он просто переворачивает стол. И ломает им руки.

Гелия опустила взгляд на свои дрожащие пальцы. Розовое вино в бокале казалось сейчас похожим на кровь, слегка разбавленную водой.

— Но ведь он может потерять контроль, — тихо произнесла она, цепляясь за последние осколки своего привычного мировоззрения. — Если внутри него живет такой зверь…

— Этот зверь намертво посажен на цепь, — жестко отрезала Наталья. — Рагнар никогда не теряет контроль. Каждое его действие, каким бы чудовищным оно ни казалось со стороны — это холодный, математически выверенный расчет. Сегодняшняя дуэль была не вспышкой гнева. Это было послание. Всему Княжеству.

— Послание о том, что в Хлынове появился новый хищник? — усмехнулась Гелия, чувствуя, как страх медленно, капля за каплей, уступает место какому-то темному, гипнотическому восхищению.

— Послание о том, что Пограничье больше не проходной двор для родовитой мрази, — поправила Анастасия. — И о том, что семья Ярла неприкосновенна.

В гостиной повисла густая тишина, нарушаемая лишь едва слышным тиканьем старинных часов да шелестом ветра за приоткрытым окном. Гелия сделала еще один глоток. Вино терпко обволакивало горло, разливаясь по телу обманчивым теплом.

Она смотрела на этих двух девушек. Женщин. Одна — ее подруга детства, которую, как до недавних пор считала сам Гелия, она знала как саму себя — физически искалеченная, но обретшая несгибаемый стержень внутри. И веру. В себя и свою семью. Свой род. Вторая — дочь всесильного главы спецслужбы, променявшая дворцовые интриги на безоговорочную преданность мужу. Обе они нашли свою гавань в тени человека, которого половина континента считает безжалостным чудовищем.

И самое страшное заключалось в том, что Гелия начала их понимать. В этом жестоком, пропитанном магией и кровью мире, где жизнь человека часто стоила дешевле пули, абсолютная, первобытная сила была единственной реальной гарантией безопасности.

— Знаете, — Гелия откинулась на спинку кресла и криво усмехнулась, чувствуя, как хмель наконец-то расслабляет натянутые до звона нервы. — Когда я ехала сюда, боялась до одури. Ожидала увидеть дикий край и выскочку-простолюдина, которому просто повезло в политической рулетке.

— А увидела? — приподняла бровь Наталья.

— А увидела человека, который собирается перекроить этот мир под себя, — имперская аристократка подняла бокал. — И, глядя на вас двоих, я начинаю думать, что у него это получится.

Анастасия и Наталья синхронно подняли свои бокалы. Легкий звон хрусталя в полумраке гостиной прозвучал как звук клинков, извлекаемых из ножен.

— За новый мир, Гелия, — негромко произнесла Анастасия.

— И за тех, у кого хватит смелости в нем жить, — хищно улыбнулась Наталья.

Глава 15

Тяжелые дубовые двери личных покоев Великого Князя в недавно отбитом у мятежников Новгороде надежно отсекали звуки активно восстанавливаемого после правления разнузданных временщиков города. За окнами еще пахло гарью пожарищ, но здесь, в полумраке комнаты, освещенной лишь парой настольных ламп, царили уют и долгожданное спокойствие.