Скиталец: Возрождение (СИ) - Лифановский Дмитрий

— Ах ты ж… — начал второй, но я не дал ему закончить. Удар в челюсть — и он мешком осел на пол, заливая ковер кровью из разбитого рта.

— Вы, — я посмотрел на танцовщиц, — вниз. Прикройтесь только.

Мгновение, и их уже нет.

Музыка прервалась, люди замерли. В зале воцарилась тишина, прервавшаяся звоном выпавшей из рук толстого бутылки. Тощий, до этого тоненько подхихикивающий золотозубым ртом, на каждую шутку собеседника медленно поднялся. Его лицо побелело.

— Ты… ты кто такой? — выдохнул он, хотя по глазам было видно — узнал.

— Где князь? — спросил я тихо.

— Я… мы… — он запнулся, сглотнул. — Князь занят. Он не велел…

Я шагнул к нему, и он отшатнулся, врезавшись спиной в стену.

— Еще раз спрошу. Где Борис Шуйский?

Толстый, сидящий в кресле, вдруг захихикал пьяным, безумным смехом.

— А князь наш… он того… с девочками… в малой гостиной… — он ткнул пальцем куда-то в сторону боковой двери. — Любит, когда свеженькие… проверяет, так сказать, качество товара…

Я посмотрел на него. Он еще смеялся, когда я проходил мимо. Смеялся, даже когда Рогнеда, появившаяся в дверях, шагнула к нему с лицом, не предвещавшим ничего хорошего.

Я толкнул дверь в малую гостиную.

Здесь было тихо. Тишина, прерываемая только всхлипами и тяжелым дыханием.

Комната оказалась небольшой — диван, пара кресел, журнальный столик. Первое что бросилось в глаза ритмичное покачивание волосатых ягодиц кого-то из ближников князя.

Сам Шуйский расплылся рыхлым телом на одном из кресел. Рубашка расстегнута, волосы растрепаны, в руке бокал с темной жидкостью. Он смотрел перед собой с блаженной, пьяной улыбкой.

На полу перед ним на коленях стояла девушка. Совсем молоденькая. Форма горничной была разорвана, лицо залито слезами. Она мелко дрожала и пыталась прикрыться обрывками ткани, которые сжимала в побелевших пальцах.

— Ну чего ты, — капризно протянул Борис, своим омерзительно высоким голосом, — я же тебе сказал — будешь хорошей девочкой, отпущу. А не то смотри мне!

Он пьяно икнул и попытался дотянуться до ее лица, но она отшатнулась, сжавшись.

— Дура! — обиженно рявкнул Борис и плеснул своим пойлом в лицо девушке. — Все вы тут дуры. Не понимаете своего счастья…

Я подошел к нему. Он поднял глаза, и его лицо медленно вытянулось, когда он меня узнал.

— А… ярл… — протянул он, похотливо улыбаясь, — А мы тут… отдыхаем… Присоединяйся… девочка, правда, хороша? Я ее первой выбрал… самую лучшую… для себя…

Я смотрел на него. На его пьяную, самодовольную рожу. На девчонку, которая сжалась в комок у его ног. На окурки, затоптанные в дорогой ковер. На бутылки, разлитое вино, разбитые бокалы.

И внутри меня поднималась темная ярость. Ледяная, спокойная, абсолютно пустая.

Я шагнул к девушке, протянул руку. Она вздрогнула, зажмурилась, но когда ничего страшного не случилось, открыла глаза и, шатаясь, поднялась, опираясь на мою руку. Я накинул на нее свой плащ — она запахнулась, всхлипнула и прижалась к моему боку, дрожа крупной дрожью.

— Иди, — сказал я тихо.

Она кивнула и, спотыкаясь, пошла к двери. На пороге обернулась, посмотрела на меня огромными, полными слез глазами и выскользнула в коридор.

Борис проводил ее взглядом и снова уставился на меня.

— Ну вот, — сказал он обиженно. — Зачем вы ее отпустили? Я же сказал — она моя…

— Ты, — перебил я его.

Он замер.

— Встань.

— Что?

— Встань, я сказал.

Он попытался подняться, но ноги не слушались. Я рывком поставил его на колени. Он охнул, бокал выпал из руки и разбился.

— Слушай меня внимательно, князь, — сказал я тихо, глядя ему в глаза. — Сейчас ты возьмешь своих людей, собутыльников, и уберешься из моего города. Сегодня. Ночью. Через час чтобы духу твоего здесь не было в Хлынове. Ты понял? — я чувствовал, как от меня волнами расходится черная тягучая жуть

Он закивал, часто, мелко, как китайский болванчик.

— Я не слышу.

— Д-да… да… понял… уедем… сейчас уедем…

— Все что вы тут разнесли — оплатишь. Изнасилованным девочкам дашь приданное. Хорошее. И смотри, князь, — я взглянул в его глаза и почувствовал, как по комнате разнеслась удушливая вонь мочи, — если кто-то из них останется недовольным или, вдруг, неожиданно заболеет, умрет, исчезнет.

— Заплачу… Исправлю… Клянусь… — лепетало это ничтожество.

Как⁈ Как у такого мощного, достойнейшего человека, как князь Владимир мог появиться такой племянник⁈ А ведь, судя по рассказам, родные сыновья еще хлеще. Не удивительно, что наследницей рода считается внучка. Хотя на Мидгарде, несмотря на кажущееся равноправие полов, женщина — глава рода — скорее исключение, чем обыденность.

— Передай дяде привет. Скажи, что я сдержал слово. Ты жив.

Князь мелко-мелко затряс лохматой гривой, поскуливая.

— Да как ты смеешь, выскочка⁈ Ты как разговариваешь с князем древней крови, смерд⁈

Я обернулся. Обладатель волосатых ягодиц успел натянуть на них форменные армейские брюки и сейчас стоял передо мной, задрав нос и топорща щегольские усы. Девушка, на которой он старался, испуганно забилась в угол кровати, замотавшись в простыню.

— Адашев, ошалел⁈ — раздался от дверей удивленный голос Рогнеды.

— А Бежецкая, — протянул офицер, — подстилка ушкуйничья.

Я увидел, как побледнела моя жена. Как загорелись яростью ее глаза.

— Хольмганг! — рявкнул я, опережая ее на мгновение. Не знаю, кто такой этот Адашев. Но он очень не прост. Чувствуется в нем хищная сила убийцы. И женой рисковать я не собираюсь. Тем более ярость, бурлящая во мне, требовала выхода. Так что я даже в чем-то был благодарен негодяю.

— С удовольствием убью тебя, сиволапый, — несмотря на оскорбительное содержание слов, голос Адашева был спокоен, взгляд холоден, движения скупы и выверены. А еще, я заметил, с каким торжеством сверкнули глаза Бореньки.

Значит, офицер прибыл по мою душу. Правда, не думаю, что дуэль должна была состояться при таких обстоятельствах. Не пошел бы Шуйский на унижения. Скорее, он попытался бы унизить меня или моих близких, добиваясь вызова и выставив замену.

— Вечером князь уезжает. Предлагаю не откладывать наше дело, — усмехнулся я в лицо Шуйскому, обращаясь к Адашееву.

— Да хоть прямо сейчас, — отозвался бретер.

— Зачем же вводить князя в дополнительные расходы? Оплачивать разрушения-то ему, — я не переставал улыбаться в лицо Бореньке. — Тут недалеко, на берегу у перекрестка трех дорог, есть древнее капище. Спокон веков речные бродяги проводили там свои поединки.

— Отлично! Пусть Боги выступят свидетелями наказания зарвавшейся черни! — пафосно заявил Адашев.

Серьезно⁈

— А вот это ты зря, — улыбка сползла с моего лица. Призывать в свидетели этих паразитов — окончательно потерять разум. Что ж. Твой выбор Адашев. Жду через час на набережной. Боренька. Собирайся. Если до заката ты не покинешь город, клянусь Мирозданием, я прикажу вышвырнуть тебя, как есть. По шпалам домой пойдешь.

Я развернулся и, предложив Ронеде руку, вышел с ней из комнаты.

— Он очень силен, — обеспокоено шепнула мне жена.

— Сильнее Чалого?

— Чалого⁈ — удивилась она и, вспомнив дуэль с ближником боярина Угрюмова на приеме у Наследника, протянула, — Ах, Чалого… Да. Гораздо.

— Это великолепно! — обрадованно заявил я.

­–?!. — Рогнеда выразительно посмотрела на меня.

— Наконец ваши дворяне начнут воспринимать меня серьезно. Мне надоели эти игры.

Я остановился и взглянул в ее глаза.

— Передайте с Наташей в княжество. В следующий раз, я не приму замену.

Рогнеда побледнела и кивнула, прикусив губу. Смертельные дуэли среди представителей Высшего света были не приняты. Или выставлялась замена или бой шел до первой крови. И нарушить эту негласную договоренность — восстановить против себя почти всю аристократию княжества. Разве что старики, чтящие старые традиции будут на моей стороне. Но их время уходит. Доказательство тому потеря позиций Владимира Шуйского и вызывающее поведение его племянника.