— Сидите здесь, — бросила Тара и бесшумно скользнула к лестнице, растворившись в темноте прежде, чем я успела возразить.
Несколько томительных секунд мы прислушивались к тишине. Угли потрескивали в камине, где-то в глубине дома мерно капала вода, и этот звук казался оглушительным в ночной тиши. Потом наверху скрипнула входная дверь, и я услышала голос, от которого сразу отлегло от сердца:
— Мей? Где вы?
Сорен.
— Здесь! — крикнул Лукас, вскакивая на ноги с такой прытью, будто и не клевал носом секунду назад. — На кухне! Внизу!
Мы поднялись по крутой лестнице, и мне приходилось придерживать Лукаса за плечо, хотя он нетерпеливо рвался вперёд, подпрыгивая на каждой ступеньке.
В холле было темно, только тусклый закатный свет сочился через приоткрытую входную дверь, но даже в этом полумраке я увидела, что Тара стоит чуть в стороне со всё ещё настороженной позой, хотя нож уже убран. А на пороге стоял Сорен.
За его спиной топтались двое солдат в форме городской стражи, пыхтя и переминаясь с ноги на ногу под тяжестью больших плетёных корзин и перевязанных верёвкой тюков. И от этих корзин по холлу расплывался такой запах, что рот мгновенно наполнился слюной, а желудок напомнил, что последний раз мы нормально ели ещё утром, в дороге.
Свежий, тёплый хлеб, я чувствовала его аромат даже на расстоянии. Сыр, выдержанный, с травами. И копчёное мясо, от запаха которого голова пошла кругом.
— Заходи, — сказала я, отступая в сторону и придерживая дверь. — Что ты там стоишь на пороге?
Но Сорен только коротко, почти незаметно качнул головой.
— Не могу.
— В смысле не можешь? Дверь открыта, я тебя приглашаю. Заходи.
— Башня не пропускает магов.
Он произнёс это так буднично, так спокойно, словно говорил о погоде или о ценах на рынке. Просто факт, не требующий обсуждения.
— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.
— Магов-стихийников, — уточнил Сорен всё тем же ровным голосом. — Любых. Огневиков, водников, земляных, воздушных. Башня не впускает никого из них.
Он кивнул солдатам, и те с явным облегчением протиснулись мимо меня в холл — прошли свободно, без малейшей заминки, словно никакой преграды и не существовало.
А Сорен остался снаружи.
Он стоял в дверном проёме, освещённый последними отблесками закатного неба, и выглядел как человек, которого не пустили на порог собственного дома. Руки сложены за спиной, плечи чуть опущены — поза вроде бы официальная, но в ней сквозило что-то неуловимо неловкое.
Солдаты замерли посреди холла, не зная, куда девать принесённое, и вопросительно уставились на своего командира. Тот молча перевёл взгляд на меня.
— Куда складывать? — спросил один из них.
— Сюда, — я махнула рукой. — В холл. Пока оставьте здесь, потом разберём.
Они с облегчением свалили ношу и отступили к двери, явно мечтая поскорее убраться из этого пыльного, тёмного, неприветливого места.
— Проверь, что там, — сказал Сорен, обращаясь ко мне. — Посмотри, может, чего-то не хватает. Завтра пришлю всё, что нужно.
— Погоди, — я подняла руку. — Ты сказал, башня не пускает магов. Но Лукас — огневик. Он прошёл спокойно, без всяких проблем.
— Вижу, — кивнул Сорен.
— И как это объяснить?
Пауза. Я видела, как дрогнул мускул на его скуле.
— Никак, — сказал он наконец, и было слышно, что это признание даётся ему нелегко. — Я не знаю, почему мальчик прошёл. Никто не знает, как работает защита этой башни. Знания давно утеряны.
— Хм… а кто её строил? Когда?
— Её называют Башней Мастера, — Сорен пожал плечами, и этот жест был каким-то непривычно человечным для него, лишённым обычной чопорности. — Почему так называют — никто уже не помнит. Может, здесь и правда когда-то жил какой-то мастер. А может, это просто название, давно потерявшее смысл.
— А почему она меня впустила? Я пусть и техномаг, но маг же, — не отступала я.
— Ещё один вопрос без ответа.
Тара негромко фыркнула из своего угла, но весьма выразительно:
— Много же ты знаешь, инквизитор.
— Я знаю факты, — отрезал Сорен, и в его голосе мелькнули привычные стальные нотки. — Башня не пропускает магов-стихийников, пропускает только людей без магического дара. Это проверено десятками людей за много лет. Башня давно пустует, сколько именно, в архивах данные расходятся. Остальное — догадки и домыслы, а я ими не занимаюсь.
— Ладно, потом с этим разберемся, — пробормотала я, подошла к ближайшей корзине и откинула крышку. Густой, сытный запах ударил в нос, такой, от которого сводит желудок и кружится голова у голодного человека.
Сверху лежал хлеб — три круглые буханки, и когда я взяла одну в руки, она оказалась ещё тёплой, только из печи. Корочка золотистая, потрескавшаяся в нескольких местах, и сквозь трещины виднелся пористый мякиш. Буханка была тяжёлой, упругой, она пружинила под пальцами, как живое существо. Я поднесла её к лицу и вдохнула: дрожжи, поджаристая корка, и что-то сладковатое, может быть, капля мёда в тесте.
Под хлебом обнаружилась полголовы сыра, завёрнутая в промасленную ткань. Жёлтый, с крупными дырочками, он пах так остро и резко, что защипало в носу. Выдержанный, месяцев шесть, не меньше, я знала такой сорт, его делали в предгорьях, и в Торжище он стоил немалых денег.
Дальше шли колбасы — три тёмных круга в белёсом налёте благородной плесени. Я провела пальцем по шершавой оболочке и сразу поняла, что это за сорт, такие коптят неделями над яблоневыми опилками в маленьких коптильнях, и каждое колечко стоит как дневной заработок хорошего ремесленника.
— Смотрите, что тут! — Лукас сунул обе руки в соседнюю корзину и вытащил глиняный горшок с деревянной крышкой, запечатанной воском. — Это что?
Я отковырнула восковую печать и приподняла крышку. Мёд янтарный, густой, он потянулся за крышкой длинной золотистой нитью. Запахло сразу всем летом: луговыми травами, нагретыми солнцем цветами, тёплым пчелиным воском.
— Мёд, — выдохнул Лукас с таким благоговением, словно увидел сокровища гномьих королей.
Мы с Тарой принялись вытаскивать припасы, а Лукас крутился рядом, заглядывая в каждую корзину и каждый тюк с нетерпением голодного щенка.
Копчёная грудинка оказалась плотной, увесистой, с толстой золотистой шкуркой и розовыми прожилками мяса внутри. Кусок солёного сала в тряпице пах чесноком и тмином. Связка чеснока — головки крупные, тугие, шелуха похрустывала и осыпалась под пальцами. Горшочек с топлёным маслом был ещё чуть тёплым, а масло внутри желтоватое, пахнущее сливками.
В отдельной корзине лежали свечи, не дешёвые сальные, а настоящие восковые, связанные бечёвкой по десять штук. Они пахли мёдом и немного прополисом. Рядом с ними две масляные лампы с медными ручками, тяжёлые и добротные, и огниво в кожаном чехле, потёртом от частого использования.
— А это вообще праздник, — хмыкнула Тара, вытаскивая из корзины три куска мыла. Она поднесла один к носу и принюхалась. — Хвоя. И дёготь. Хорошее мыло, настоящее, не та дрянь, которую продают на рынках.
Мыло было тёмное, почти чёрное, с вкраплениями каких-то трав и шершавое на ощупь. От него тянуло лесом после дождя, баней, чистотой.
В той же корзине нашлись тряпки для уборки — грубый небелёный лён, пахнущий щёлоком. Метла с жёсткой щетиной, которая царапала ладонь, новенькая, ещё не разлохмаченная работой. Два деревянных ведра с медными ободами, я постучала по дну согнутым пальцем, и звук вышел звонкий, чистый, без трещин.
Тюки мы развязывали вдвоём. Верёвки были затянуты на совесть, тугие, просмолённые, пришлось поддевать их ножом. Когда ткань разошлась, я увидела матрасы — три штуки, в полосатых чехлах, набитые так плотно и туго, что еле гнулись. Я сжала край и почувствовала, как внутри хрустнул конский волос, а в нос ударил терпкий и горьковатый запах лаванды, напоминающий о бабушкиных сундуках из той, первой жизни.
— Мягкий! — Лукас уже забрался на один из матрасов и прыгал на нём, поднимая облачка пыли. — Мей, смотри, какой мягкий! И пахнет!
