Я чихнула. Потом ещё раз. И ещё.
— Держи, — Тара бросила мне одну из тряпок. — На лицо повяжи, а то задохнёшься.
Тряпка пахла щёлоком и сыростью. Я повязала её на нос и рот, как повязку, и дышать сразу стало легче.
Подоконники я протирала мокрой тряпкой, воду набрали в колодце во дворе, который Тара обнаружила, когда ходила за дровами. Пыль превращалась в серую кашицу, размазывалась, тряпка чернела после каждого движения. Приходилось полоскать её снова и снова, и вода в ведре быстро стала мутной, как болотная жижа.
Каминная полка под слоем грязи оказалась красивой, из тёмного камня с прожилками, похожими на застывшие молнии. На ней обнаружились два подсвечника, потемневших от времени и копоти. Я протёрла их тряпкой, и под чернотой блеснула медь. Вставила в них свечи, зажгла от камина. В комнате сразу стало еще светлее.
Стол мы протирали вдвоём, Тара с одной стороны, я с другой. Дуб под грязью оказался тёмным, почти чёрным от старости, но без червоточин и трещин.
Один из стульев оказался со сломанной спинкой, Тара отставила его в угол.
— Завтра починю или на дрова пущу.
Второй выдержал проверку: Тара села на него, покачалась, встала.
— Крепкий. Сойдёт.
Пол мы решили не трогать, на это ушла бы вся ночь. Просто смели мусор в угол: щепки, какие-то засохшие листья, занесённые невесть когда, мышиный помёт, дохлого жука размером с ладонь Лукаса, обрывки чего-то, похожего на ткань.
— Завтра, — сказала я. — Всё остальное завтра.
Матрасы мы перетаскивали из холла вдвоём. Они были неподъёмные, неудобные, приходилось волочить их по полу, и они собирали на себя всю пыль, которую мы не успели смести. Лукас пытался помочь, но от него толку было мало, он больше путался под ногами.
— Иди к камину, — велела я. — Следи за огнём.
— Но я хочу помогать!
— Огонь — это помощь. Самая важная.
Он надулся, но послушался.
Матрасы мы расстелили у камина, в ряд, почти вплотную друг к другу. Бросили сверху одеяла и подушки. Получилось большое гнездо — мягкое, тёплое, пахнущее лавандой и конским волосом.
— Есть хочу, — сказал Лукас.
Я тоже хотела. Желудок урчал так, что было слышно, наверное, на улице.
Еду мы разложили прямо на столе, на чистой тряпке, которую Тара расстелила вместо скатерти. Тарелки решили не трогать: воды принесли мало, мыть нечем, да и незачем.
Хлеб я ломала руками, корочка хрустела, крошки сыпались на тряпку, и каждый кусок пах так, что кружилась голова. Мякиш был мягкий, пористый, чуть влажный. Я положила кусок в рот и закрыла глаза от удовольствия.
Колбасу резала новым ножом, с костяной ручкой из свёртка. Он был острый, хорошо заточенный, входил в мясо легко. Ломтики получались тонкие, ровные, с белыми прожилками сала и розовым мясом. Пахло дымком, чесноком, чем-то пряным.
Сыр крошился под пальцами, рассыпаясь на зернистые кусочки. Острый, резкий, он щипал язык и оставлял долгое послевкусие.
Мы ели сидя на матрасах у огня, без церемоний. Просто клали еду на ломти хлеба и отправляли в рот. Три голодных человека, которым наконец-то тепло и сытно.
Лукас жевал, чавкая и роняя крошки. Щёки у него раздулись, в уголке рта блестел жир от колбасы.
— Вкуфно, — сообщил он с набитым ртом.
— Медленнее, — сказала я. — Подавишься.
Тара ела молча, сосредоточенно. Откусывала, жевала, глотала. Её челюсти двигались ритмично, как хорошо смазанный механизм.
Мёд открыли напоследок. Лукас запустил палец в горшок раньше, чем я успела его остановить, и облизал с таким блаженным видом, что я не стала ругаться.
— Вкусно, — выдохнул он. — Очень.
— Ложкой надо, — буркнула Тара, но сама уже тянулась к горшку.
Мёд был густой, тягучий, он стекал с ложки медленной золотой лентой. На языке расплывался цветочной, травяной сладостью, с лёгкой горчинкой и долгим послевкусием лета.
Я намазала его на хлеб толстым, щедрым слоем. Откусила. Хлеб и мёд, что может быть проще? Но сейчас это было лучше всего, что я ела в обеих своих жизнях.
Огонь потрескивал, постреливал искрами, гудел в трубе. По стенам плясали большие, причудливые тени, похожие на живых существ. Угли в камине мерцали красным, то разгораясь, то затухая.
Где-то в глубине дома что-то протяжно и жалобно скрипнуло. Мы все замерли.
— Дом оседает, — сказала Тара после паузы. — Старые дома всегда скрипят.
— Или там кто-то есть, — прошептал Лукас, и глаза его стали круглыми.
— Мыши. Или сквозняк.
Но её рука легла на рукоять ножа, и я заметила, как напряглись её плечи.
Скрип не повторился. Только огонь потрескивал да ветер низко и протяжно гудел в дымоходе, словно башня вздыхала во сне.
— Странное место, — сказала Тара, глядя в огонь.
Я кивнула.
Башня молчала вокруг нас. Но это было не мёртвое молчание заброшенного дома. Скорее выжидающее. Настороженное. Как будто стены присматривались к нам, принюхивались, решали, можно ли доверять этим чужакам.
Глава 3
Я проснулась от холода. Не того мягкого утреннего холодка, когда одеяло сползло во сне и нужно просто натянуть его обратно. Это был глубокий, пробирающий до костей холод каменного мешка, в котором огонь давно погас, а стены за ночь вытянули из воздуха последние крохи тепла.
Несколько секунд я лежала, пытаясь понять, где нахожусь. Серый свет сочился сквозь узкие окна-бойницы, падая косыми полосами на незнакомые стены. Потолок был слишком высоким, слишком чужим. Пахло сыростью, пылью и остывшим дымом.
Потом память вернулась, и вместе с ней тупая, ноющая тоска. Башня. Вингард. Новая жизнь, которая пока не ощущалась жизнью.
Я села, кутаясь в одеяло. Рядом, на соседнем матрасе, спала Тара, свернувшись калачиком, подтянув колени к груди, как делают все, кто мёрзнет во сне. Её дыхание было ровным, но между бровей залегла складка, словно даже во сне она была настороже.
Лукас устроился с другой стороны от меня. Мальчик спал, раскинувшись звездой, одна рука свесилась с матраса, рот приоткрыт. Во сне он казался совсем маленьким, беззащитным. На его щеке осталась красная полоса от складки подушки.
Камин едва теплился. Угли подёрнулись серым пеплом, но под ним ещё тлели рыжие огоньки, если подбросить дров сейчас, огонь оживёт. Подождать ещё полчаса и придётся разжигать заново.
Я тихо выбралась из-под одеяла, стараясь не разбудить остальных, и подошла к очагу. Связки дров, что привёз Сорен, заметно поредели за ночь, но несколько поленьев ещё оставалось. Я взяла одно, осторожно положила на тлеющие угли…
— Что случилось?
Я обернулась. Тара уже сидела на своём матрасе, мгновенно проснувшаяся, напряжённая. Рука по привычке потянулась к поясу, где обычно висел нож.
— Ничего, — я показала ей полено. — Просто подбрасываю дрова.
Орчанка расслабилась, потёрла лицо ладонями. Затем потянулась с хрустом и оглядела комнату.
— Ну и ночка. Чувствую себя так, словно спала на могильной плите. — Она поднялась, разминая затёкшую шею. — Что у нас с едой?
— Можно перекусить остатками вчерашнего. Есть хлеб, сыр, немного колбасы.
— Надо бы сходить на рынок.
— На день запасов хватит, а пока надо осмотреть дом, — я поднялась, кутаясь в плащ. — Хочу понять, с чем имеем дело.
Лукас заворочался на своём матрасе, потревоженный нашими голосами. Высунул нос из-под одеяла, сонно моргая.
— Уже утро? — он зевнул так широко, что я услышала, как хрустнула челюсть. — А завтрак будет?
— Будет, — Тара фыркнула. — Королевский. Чёрствый хлеб и сыр, который пахнет носками.
— Сыр не пахнет носками, — возразила я. — Он выдержанный. Это разные вещи.
— Ага. Расскажи это моему носу.
Лукас захихикал, выбираясь из своего гнезда. Сонная хмурость исчезла с его лица, детская способность просыпаться в хорошем настроении, которой я завидовала.
Мы позавтракали быстро, без церемоний. Холодный хлеб с сыром, запитый водой из фляг. Еда не приносила удовольствия, только утоляла голод. Я с тоской вспомнила кухню харчевни: горячую кашу с мёдом, свежий хлеб из печи, чай с травами.
