Метроленд. До ее встречи со мной. Попугай Флобера - Барнс Джулиан Патрик

– Не знаю.

– А когда вы записываете слова духов, как выглядит почерк?

– Как мой собственный.

– И вы ожидаете, что я опубликую эти… сообщения?

– Дело ваше. Нынешняя встреча состоялась по просьбе мистера Тайермана, а не по моей.

Я повернулся к ее мужу:

– А вы чем занимаетесь во время этих сеансов?

– По-моему, «сеансы» – не вполне подходящее слово, мистер Юкер. Бывает, я сижу рядом, бывает – нет. Если я молчу, мое присутствие вообще не играет роли.

– Как выглядит миссис Бизли, когда она одержима?

– Примерно так же, как сейчас, только сидит за столом – вон за тем. Но я не приближаюсь, чтобы не потревожить духов.

Даже с учетом своих невысоких ожиданий я был разочарован. Все это походило на встречу старых друзей в ближайшем пабе. Хозяева квартиры даже не пытались меня поразить. Либо им было все равно, верю я их ответам или нет, либо они точно рассчитали, как пробудить мой интерес.

– Тогда, быть может, вы позволите взглянуть на… документальные свидетельства?

Мне предъявили около восьмидесяти листов, исписанных от руки убористым, слегка причудливым наклонным почерком. Каждая страница была датирована, а внизу стояло имя духа, обведенное красным кружком. Я пролистал эту подборку: Генри Джеймс, Кольридж, Гиссинг, Байрон, Джон Каупер Поуис, Лэндор и так далее. Некоторые имена были мне незнакомы. Кое-какие кружки оставались пустыми, а иные сопровождались вопросительным знаком.

– Значит, не все из них вам представляются?

– Не все; порой нам приходится строить догадки на основе их речей.

– Я вижу, здесь только мужчины.

– Да.

– Каково это, – (я с трудом выносил ее вежливую лапидарность), – когда в тебя вселяется лорд Байрон?

Ни малейшего проблеска.

– Я не осознаю, кто чей дух. Осознаю только свою одержимость. В такие моменты меня не посещают ни мысли, ни эмоции – ощущаю только полный восторг. Я даже не понимаю, что’ они говорят, до тех пор, пока не увижу свои записи.

Меня, как я почувствовал, упрекнули, да к тому же вывели из равновесия. Но я поймал себя на том, что мне симпатичны супруги Бизли: они не обижались на дерзкий тон и, к моей радости, ничуть не походили на заурядных шарлатанов, каких я ожидал увидеть. Но в то же время это утвердило меня в мысли о том, что перед нами некие аферисты. В целом встреча меня основательно заинтриговала. Попросив одолжить мне на время эти рукописи, я ушел вместе с Робертом.

– Каковы впечатления? – спросил он.

– По-моему, это глубоко одержимая женщина.

– Мм. А ее открытия?

– Я с самого начала решил, что это подлог, и сейчас думаю точно так же. Она просто сидит и кропает пародии – я так считаю. Никакого мумбо-юмбо, никаких манипуляций под столом в темноте – для этого хозяева слишком умны. Но все равно перед нами фикция. А второй вариант – что это начитанная истеричка, которая любит представлять, как мужчины овладевают ее телом.

– Но что, если, – с расстановкой произнес Роберт, – это все взаправду?

Тут я не сразу нашелся с ответом.

Следующие несколько дней заполонили молодые преподаватели, озабоченные выбором своих уникальных шрифтов, преподаватели среднего возраста, недоумевающие по поводу скромных размеров аванса, и старая профессура, изобретающая благовидные предлоги, дабы отсрочить сдачу рукописи. Только в выходные мне удалось взяться за папку Бизли. Меня ждал большой сюрприз.

Я знал все великие истории литературных мистификаторов – Чаттертона, Макферсона, Айрленда, Стивенса – и был не чужд литературных пародий, как намеренных, так и (что более характерно в моей профессии) просто указывающих на стилистическую неуверенность какого-нибудь начинающего автора. Но записи Бизли, похоже, лежали в иной плоскости. Как я и ожидал, среди них были законченные отрывки прозы и стихов в стилистике тех авторов, которым они приписывались. Но было много и случайного: черновые наброски, исправления к опубликованным произведениям, пояснения, аргументы для будущих эссе; туда же затесалась целая серия лимериков (непристойных от «Нормана Дугласа», туманно-клеветнических от «Джеймса Джойса»).

Примерно в середине я наткнулся на письмо Теккерея с жалобой на то, как толкует его Троллоп в серии «Английские литераторы». Я позвонил Роберту, чтобы сообщить о своей находке.

– Ну? – только и сказал он.

– Посуди сам, Роберт: Теккерей сыграл в ящик за много лет до запуска этой серии.

– Ну? – повторил он, теперь почти высокомерно; а затем: – Читай дальше, Филип, я буду через час.

Я продолжил чтение и отметил некую закономерность. Сначала сообщения от духов (в соответствии с гипотезой) были непосредственными и легко распознаваемыми, будто рассчитанными на завоевание доверия. Затем, начиная с письма Теккерея, некоторые сообщения переходили к событиям, произошедшим после смерти автора: Генри Джеймс заявлял, что рассказы о нем Форда Мэдокса Форда «мягко говоря, не вполне соответствуют действительности», а Руперт Брук желчно сетовал, что Черчилль отозвался на его кончину глупейшим некрологом. Последняя страница оказалась еще удивительней: на ней была датированная прошлой пятницей тирада Д. Г. Лоуренса, обвиняющая Ливиса в искажении его слов.

Когда я открыл дверь, чтобы впустить Роберта, тот расплылся в улыбке при виде моего выражения лица.

– Я серьезен только потому, что до сих пор ищу подвох.

– Может, его и нет?

– Да ладно, ты не доверчивей меня. Просто если бы речь шла о книге, мы могли бы заказать анализ бумаги, рассмотреть водяной знак или что-нибудь в этом роде. А здесь все «доказательства» – внутренние.

– Тем не менее это все равно доказательства.

– Но должны же быть какие-нибудь доступные нам способы проверки.

– Отправь несколько страниц на экспертизу. Причем только ранние документы, где нет особых противоречий. Скажи, что это копии присланных кем-то рукописей, и спроси, могут ли они быть подлинными. Так ты не свяжешь себя никакими обязательствами и не повлияешь на результат. Сообщи о своих действиях чете Бизли, но не раскрывай, кому что отправлено.

Это было не идеальное решение, но в данных обстоятельствах оно казалось лучшим.

В следующую пятницу мы с Робертом вернулись в «Шервин-мэншенз». Миссис Бизли по-прежнему сидела со своим стаканом воды. В квартире ощущалась все та же клаустрофобия; стены были почти сплошь загорожены книжными полками; за окном виднелась только угловая проекция соседних домов. Со всех сторон давило замкнутое пространство.

– Я слышала, скепсиса у вас чуть-чуть поубавилось, мистер Юкер? – начала хозяйка.

– Ну, зато прибавилось удивления. Если вы пытаетесь обвести меня вокруг пальца, не вижу в этом никакого смысла: даже если мы опубликуем эти материалы, денег они, по сути, не принесут, но вам, полагаю, будет приятно одурачить литературный мир. Если же ваш дар аутентичен и эти материалы тоже аутентичны, могу сказать одно: читающая публика будет сильно разочарована и, если судить по выпаду в адрес Ливиса, многим критикам предстоит неприятно изумиться, когда их начнут преследовать мертвецы.

– А вот это совсем недурно, – оживился Роберт, у которого вновь прорезался американский акцент.

– Мой муж – человек вполне состоятельный, – указала миссис Бизли, – а к писателям, почти ко всем, и к живым, и к ныне покойным, я испытываю исключительно благожелательные чувства.

Она выразилась просто и серьезно, как свойственно искусным лжецам.

В семь часов миссис Бизли начала готовиться к нашествию. Она с некоторым трудом переместилась за свой письменный стол. Я оказался по одну сторону от нее, а Роберт и мистер Бизли – по другую. Разложив перед собой несколько листов бумаги, она взялась за ручку. Все стихло. Через несколько минут она принялась писать, медленно и аккуратно. Кожа между бровями слегка напряглась, щеки едва заметно втянулись, но в остальном она сохраняла бесстрастность. С таким видом можно и подбивать баланс по счетам, и формулировать совет несчастному ребенку. Но в действительности, как мы обнаружили, на бумаге появилось восторженное послание Олдоса Хаксли, которое зафиксировало его предсмертные ощущения под ЛСД.