Так сказали звёзды - Ромашкина Ангелина

Бабуля бы сразу отчитала меня за то, что я быстро сдаюсь. Она была суперженщиной. И если бы у меня спросили, кто мой кумир, то я бы не раздумывая ответила: Юрская Ульяна Львовна. Ба в советские годы работала главным редактором газеты «Заря». А в 90-е неожиданно для деда и моей мамы увлеклась астрологией. Мама до сих пор считает, что ба предала почетную профессию, когда начала заниматься – цитата – «мракобесием». Но моя любимая Ульяна Львовна просто всегда слушала свое сердце и делала в своей жизни все исключительно по любви и во имя нее. Маме этого никогда не понять. Она хоть и любила папу, но из принципа не поехала за ним в Москву, я была уверена в этом на все сто процентов. Ведь на местном канале ей обещали должность главной ведущей новостей и редактора после пяти лет упорной работы. Мама всегда ненавидела канал, на котором работала, но оставалась там, потому что «это престижно» – ее знали все жители нашего города.

Думаю, что мама продолжала соревноваться с моим отцом даже спустя пятнадцать лет после развода с ним. Она – звезда местного канала. А он – все еще обычный корреспондент, хоть и федерального канала.

Надо было видеть, как она орала, когда отец позвал меня на стажировку в Останкино: «Столица сожрет тебя и не подавится!» Что в переводе с маминого означало: «Не бросай меня так же, как это сделал твой отец». Но мама никогда не расщедрится на подобные сахарные увещевания. Она самая настоящая Снежная Королева. Женщина с вихрем натуральных блондинистых волос, белоснежной, почти что прозрачной кожей, зелеными глазами и с ледышкой вместо сердца.

Внешне я очень даже похожа на свою матушку-журналистку – Снежную Королеву. Но вот вместо льда у меня в груди самое настоящее горячее сердце, от которого я и страдаю каждый раз, когда выбираю не тех парней.

Я перевернулась на другой бок, не желая вставать с кровати. Хотя и понимала, что, скорее всего, уже опаздываю на встречу с Люсей, Машей и Светой. Мы договорились встретиться в торговом центре, чтобы вместе выбрать наряды для празднования Нового года. Девочки вчера и слышать не хотели о том, что 30 декабря наверняка в магазинах будут толпы.

Я перевела взгляд на свою максимально минималистичную однушку, которая досталась мне от бабули. Я до сих пор не могла до конца поверить в то, что ее больше нет в моей жизни. Вот уже как три года.

Помню, как минувшей весной Даня помогал здесь с ремонтом. Помню, как мы срывали пожелтевшие советские обои в мелкий цветочек и клеили, смеясь и пыхтя, однотонные обои молочного цвета. На фоне по кругу играл альбом Two Feet. А запах клея и мокрой бумаги перебивал аромат кокосовых свечей. Даня еще сказал тогда, что если бы он наверняка верил в реинкарнацию, то предположил бы, что в прошлой жизни я была аромасвечой. Он просто не находил другого объяснения тому, почему я готова чуть ли не всю стипендию спускать на ароматические свечи.

Помню, как мы буквально по досточкам выносили на помойку разваливающийся чехословацкий сервант, некогда доверху заполненный книгами и чайными сервизами. Как Данька, чертыхаясь, порвал штанину, когда спускал с лестницы древнюю тумбу для телевизора. И как мы вечером смотрели «Остров проклятых» и искали Дане на маркетплейсе новые джинсы.

Помню, как после ремонта таскали в пакетах ненужные книги в местную библиотеку. Как фоткали многочисленные тарелки и чашки, чтобы продать их фанатам винтажных вещиц.

Помню, как Даня и Люся уговаривали меня оставить клетчатый диван-книжку. Но я настояла на своем, и его мы тоже вскоре продали.

Я не могла жить в декорациях, которые без конца напоминали мне о том, что ба больше нет. Она учила меня не привязываться к вещам. И перед уходом сказала, что мне обязательно нужно будет сделать ремонт и превратить это место в «свое».

Помню, как в самый жаркий майский день мы с Даней поехали на жигулях его деда по моей прихоти к черту на кулички, чтобы купить в большом специализированном магазине новую мебель.

Теперь в малюсеньком зале стояла большая двуспальная кровать, письменный стол с мягким стулом и огромный горшок с каучуковым деревом – единственный артефакт, оставшийся тут от бабушки. На кухню я заходить не любила, потому что там все еще витал советский дух, который знать не знал о том, что такое простота и функциональность. А коридор был настолько тесен, что из него ты практически сразу оказывался в гостиной.

Я тяжело вздохнула, глянув на советский проигрыватель (он тоже достался мне от бабушки). Рядом с ним стопочкой лежал старый и новый винил. А на самом верху переливалась голубой голограммой пластинка – подарок отца. Сборник рождественских песен.

Папа не подозревал, что я скептически отношусь к Новому году и всей свойственной этому празднику бестолковой суете. Но он знал, что я обожаю слушать музыку на виниле. Наверняка папа бы удивился, если бы сейчас оказался здесь. Канун 31 декабря, а в моей квартире нет ни елки, ни гирлянд, ни мишуры.

Отец обожал Новый год. Наверное, именно поэтому после его ухода мама перестала его праздновать. Сколько себя помню, 31 декабря проходил для меня и мамы как самый обычный день. Утром мама всегда шла на работу – записывать выпуск новостей. А я сидела дома и смотрела мультики. Вечером мы ужинали куриной грудкой и салатом с овощами. А в десять расходились по своим комнатам, чтобы лечь спать.

Я никогда не спрашивала у мамы, почему мы не отмечаем Новый год, как все. Но с годами поняла, что это из-за отца, которого мама по-прежнему ненавидела и любила одновременно.

Даня стал первым человеком, который вернул Новый год в мою жизнь. В прошлом году он с ребятами подготовил сюрприз. Они неожиданно завалились ко мне домой 31 декабря в десять часов вечера. Принесли хлопушки, бенгальские огни, нарядные колпаки и маски, ароматный лапник и кучу-кучу разных закусок: от классического оливье до рыбных тарталеток. Не знаю почему, но я тогда расплакалась, стоя прямо у порога в нелепой пижаме в красный горох и с бигудями на голове.

До пяти утра мы играли в настолки, уплетали вкуснейшие салаты и бутерброды, пили глинтвейн и вспоминали разные приколы, связанные с первым семестром обучения в универе.

Я поставила папину пластику. Игла заскользила по глянцевой поверхности, сквозь характерный шорох начала пробиваться мелодия, которую я сотни раз слышала в декабре в торговых центрах и кафе. Я перевернула картонный конверт из-под пластинки, чтобы посмотреть название песни. «Rockin’ Around the Christmas Tree».

Ноги сами понесли меня в пляс. А спустя минуту я уже вовсю скакала по квартире, подпевая исполнительнице с задорным хриплым голосом. В конце мне стало так жарко, что я пошла открывать окно, но тут же застыла на месте, когда увидела, как на улице закружился в своем танце пушистый снег. Вероятно, я бы и дальше стояла так целую вечность, но на кровати зазвонил телефон.

Люсинда. Черт. Девочки меня убьют!

– Стрельникова, тебя где носит? – Я поставила Люсю на громкую связь, чтобы не терять время зря: одеваться и параллельно слушать разнос от подруги.

– Я уже еду. – В одной штанине я прыжком доскакала до проигрывателя, чтобы отключить его.

– Можешь завтра под куранты загадать одно простое желание: научиться убедительно врать, – хмыкнула Люся. – Вангую, что ты прямо сейчас скачешь по дому в трусах. Короче, скинь ключ. Мы у тебя под окнами торчим.

– Как…

– Ев, каком кверху! Скидывай уже, а! Нас с девочками скоро начнут принимать за снежные скульптуры в твоем дворе. Метель жуткая. А Светка еще, как обычно, вырядилась так, будто мы не в Сибири живем.

Я застегнула джинсы и побежала за ключами в коридор. Через минуту на пороге моей квартиры стояли три матрешки в практически одинаковых бежевых шубах. Ох уж эти беспощадные тренды. Никогда не понимала их.

– Как вы узнали, что я дома?

Люсинда закатила глаза, стянула с головы заснеженную шапку и вручила мне.

– Ев, за полтора года нашего знакомства ты никогда никуда не приходила вовремя.

– А если бы я уже ехала к вам…