В тихом омуте нэпа - Иконников-Галицкий Анджей Анджеевич

Несколько примеров, наугад взятых из прессы только за первую половину 1925 года.

В Орловской губернии обезврежена банда Жердова. Около двух лет она контролировала целый уезд – Кромский. Ни Советы, ни милиция, ни даже грозное ГПУ ничего не могли с ней поделать. Бандиты обретали убежище и пропитание у местного населения и легко уходили от погонь. Крестьяне уезда были до смерти запуганы бандитами, а может быть, и сочувствовали им, и, хорошо помня недавние кровавые рейды продотрядов, не доверяли властям. Безнаказанность опьяняла жердовцев; их свирепость переходила все мыслимые границы. Чашу терпения властей и мирных жителей переполнила дикая расправа с крестьянским семейством Горшковых. Несколько бандитов зашли переночевать в дом Горшкова; тот отказать, естественно, не осмелился. Бандитам жилище показалось зажиточным. Через несколько дней они пришли снова, стали спокойно грабить. Прихватили и какие-то тряпки, предназначенные в приданое 17-летней дочери Горшкова. Девичье сердце не выдержало, невеста попросила «дяденек» оставить ей с чем замуж идти. Лучше бы она помалкивала. Бандиты изнасиловали девушку, забрали шмотки и ушли, пригрозив вернуться. Слово свое сдержали. На сей раз Горшков заперся в доме, пытался обороняться – но куда там! Бандиты ворвались в избу, убили хозяина, хозяйку, троих детей. 11-летнего сына повесили, 7-летней девочке распороли живот. Из всей семьи спаслась только 9-летняя дочка – она спряталась под кроватью; туда упившиеся кровью и самогоном мерзавцы не заглянули.

В этой истории поражают свирепость бандитов и их уверенность в себе. Дом Горшкова стоял не в лесу, а посреди деревни. Но никто не пришел ему на помощь ни тогда, когда грабили его хозяйство и насиловали его дочь, ни в страшный час смерти, при стрельбе и криках. Соседи сидели по своим углам и дрожали. Теперь уж стало ясно: лучше советская власть, чем бандитский разгул. Против Жердова были направлены части конной милиции – фактически армейские соединения. При поддержке крестьян к лету 1925 года с бандой удалось покончить. Численность ее, как оказалось, превышала 100 человек.

В Ростовской области весной того же года объявилась банда, нападавшая на хутора и занимавшаяся угоном скота. Напали, в частности, на дальнюю кошару, принадлежавшую 65-летнему крестьянину-середняку. На беду, при кошаре ночевал хозяин, его дочь, сноха и трое ее детей, 11, 13 и 17 лет. Все были безжалостно убиты. После расправы бандиты угнали скот, продали его в Ростове всего за 1000 рублей (по тем временам – цена хорошей шубы) и скрылись. Силы милиции и Угрозыска были подняты на ноги, бандитов вскоре перебили и переловили. Для этого пришлось устраивать настоящие военные рейды на юг Ставрополья, в горы, где пытались укрыться остатки банды.

В том же 1925 году была предпринята поразительная по своей дерзости попытка ограбить пароход торгового флота «Ильич», шедший из Туапсе в Новороссийск. На борту находились около 100 человек – экипаж и пассажиры, но это не остановило бандитов. Да и немудрено: банда насчитывала более 30 вооруженных головорезов. 20 из них должны были проникнуть на пароход на очередной стоянке под видом мирных путешественников; дюжина самых отчаянных готовилась к пиратскому нападению на катере с моря. В тот момент, когда пираты атакуют судно, два десятка лжепассажиров выхватят оружие и парализуют сопротивление команды. Нет сомнения, что в случае успеха бандиты вряд ли оставили бы кого-нибудь в живых. По счастью, кто-то из «джентльменов удачи» проболтался и сведения о готовящемся захвате дошли до Угрозыска. Характерно, что в милиции не нашли иного способа действий, как устроить засаду бандитам на пароходе: туда направили группу переодетых агентов. В начавшейся на море схватке им удалось обезвредить банду и захватить ее участников. А если бы не удалось? Но органы охраны правопорядка не располагали ни агентурой, ни техническими средствами для того, чтобы обезвредить банду иным способом.

Надо сказать, что тогдашний Уголовный кодекс РСФСР, принятый в первом относительно мирном 1922 году, был к бандитам, грабителям и убийцам весьма суров: к ним могла быть применена «высшая мера социальной защиты» – расстрел. Никаких предрассудков в отношении смертной казни у советских судей не было. Бандиты знали, что ходят под «вышкой», и поэтому бились до конца. Едва ли не треть участников крупных банд была уничтожена при задержании. Но и милиция несла при этом немалые потери.

Расстрел или уничтожение при задержании представлялись наиболее эффективным исходом борьбы с головорезами еще и потому, что пенитенциарная система Советской России была явно слаба, не отлажена. Тюрьмы плохо охранялись, бежать из исправительно-трудовых колоний ничего не стоило. Весной 1925 года имела место даже попытка захвата заключенными поезда, которым их этапировали к месту отбывания наказания. На перегоне Замзор – Камышет (между Красноярском и Иркутском, от Москвы 4,5 тысячи километров) группа осужденных каким-то образом освободилась, разоружила охрану, попыталась захватить паровоз. Машинист, впрочем, оказался не робкого десятка: он успел отцепить локомотив и укатил на нем в Тулун, где сообщил властям о случившемся. Тем временем уголовники принялись грабить пассажирские вагоны, расправляться с охраной. При появлении отряда войск ГПУ со стороны Тулуна около 50 вооруженных зэков бежали в тайгу, где после этого несколько дней продолжался настоящий бой между чекистами и беглецами.

По сравнению с беззащитными селами и медвежьими углами Страны Советов положение дел в Петрограде и Москве кажется образцом мира и спокойствия. Но только по сравнению. В обеих столицах бандитизм цвел пышным цветом; правда, в отличие от нищих окраин, здесь главными жертвами преступников становились «красные частники», нэпманы. Жизнь человеческая ценилась одинаково дешево как среди старых профессиональных преступников-«урок», так и в шайках «рожденных революцией» бандитов новой волны – «жиганов». Те и другие не задумываясь пускали в ход ножи и револьверы во время ограблений, в столкновениях с милицией, в междоусобных стычках. Московский бандит Котов даже на суде не мог скрыть гордости: на нем числится 116 убийств! Другой москвич, Мишка Культяпый, «замочил» 78 человек; убивал топором, предварительно уложив связанные жертвы веером, ногами к центру, головами врозь, – чтоб «красивше» было. По данным милицейской статистики, количество убийств в Москве в кульминационном 1923 году увеличилось по сравнению с 1916 годом в 10–15 раз, количество грабежей – в 30–40 раз.

Питер не только не отставал от Первопрестольной, но по показателям преступности относительно численности населения опережал ее. По убийствам, например, в 1,5 раза. 5 ноября 1922 года «Петроградская правда» сообщала: «На заседании Исполнительного комитета Петросовета уделено особое внимание работе Уголовного розыска в связи с особым развитием в последнее время бандитизма, краж, грабежей. Среди широких масс создалось представление, что после 12 часов вечера выйти на улицу нельзя – разденут. Грабители наглеют. На днях вывесили объявление: „До 9 часов шуба ваша, а после – наша“». Вот что значит относительная либерализация политической системы и экономики после свинцово-безжалостных лет военного коммунизма!

Банды Чугуна и Белки; Барина (Шалапанова), Яблочка (Рыбакова) и Гостя (Климова); братьев Лопухиных; Барина (не того, а другого); неудачливые «Черные вороны» и инфернальные «Попрыгунчики», до смерти пугавшие поздних прохожих возле Смоленского кладбища… О каждой из этих шаек и о героической борьбе с ними малочисленного и плохо вооруженного Петроградского угрозыска можно написать новеллу. Но, бесспорно, самой яркой среди бандитских историй нэповского Питера стала история Леньки Пантелеева.

«Здравствуйте, я – Пантелеев»

Об этом человеке было создано столько легенд, что сейчас уже трудно отделить правду от вымысла. Даже оперуполномоченные и следователи, имевшие к его делу непосредственное отношение (С. Кондратьев, И. Бодунов, Л. Шейнин), в своих рассказах противоречат друг другу, сочиняют красочные эпизоды, явно увлекаясь остротой и занимательностью сюжета. Попытаемся вычленить факты.