Сказания Междукняжья. Прозрей - Ри Тейра

Берг хотел поздороваться с лекарем и хоть что-нибудь ответить отцу, но вместо этого с губ сорвался лишь нечленораздельный хрип.

– Нет, нет, – спохватился Гордей Пахомыч, – рано тебе еще говорить, господарь Берг.

При помощи пары слуг лекарь уже успел снять часть пропитавшихся кровью и сукровицей повязок с тела Берга, и бережно приступил к чистке ран. Не впервой поразился Берг ловкости костлявых рук и той уверенности, с которой тщедушный на первый взгляд старичок выполнял свою работу.

– Хорошо. Очень хорошо, – бормотал себе под нос Гордей Пахомыч. – Терпи, господарь. Чай не впервой. Подлатаем тебя. Будешь бойчее прежнего.

Берг с трудом выдавил благодарную улыбку. Гордея Пахомыча он знал с пеленок и в его компетентности ни на миг не сомневался, но боль оттого меньше не становилась. А под пристальным взглядом отца еще и тошнота накатывать начала. Велимир пока что не произнес больше ни слова, но Берг и без того все понял – дела плохи. Да и могло ли быть иначе, если даже сам Берг, будучи одним из опытнейших и сильнейших гонителей, едва на тот свет не отправился.

Гордей Пахомыч провозился с пациентом около получаса. Промыл и перевязал заново все раны, напоил кучей обезболивающих и противовоспалительных отваров, раздал указания слугам, которым надлежало ухаживать за господином, и выпроводил их из комнаты. А потом помог Бергу сесть в кровати, бережно обложил пациента с боков подушками для удобства и посмотрел на него тяжелым, обеспокоенным взглядом.

– Мне ведь нет нужды объяснять тебе, господарь, благодаря кому ты выжил? Кабы оно тебя оставило, помер бы на том суку.

Берг насупился и, хотя после выпитых отваров голос вернулся, промолчал, предпочтя сделать вид, что не расслышал слов лекаря, но тот не унимался.

– О твоем упрямстве, господарь, в Надмирном граде давно легенды слагают. Даже батюшку своего в этом переплюнул, – кивнул Гордей Пахомыч в сторону стоя́щего у стены Велимира. – Да только знать надо, где то упрямство применять. Я видел, как ты на свет появился, но видеть, как ты помрешь, не желаю. А ты непременно вскорости помрешь, господарь, коль хоть на день волю ему не дашь и не задобришь. Оно уже злобится, ой как злобится. Чуешь ведь? – Гордей Пахомыч пристально всмотрелся в лицо Берга, но не найдя там и тени реакции на свои слова, разочарованно покачал головой и, взяв свой лекарский чемоданчик, направился к двери. – Я предупредил, – уже распахнув створку, обратился он к Велимиру. – Тебе ли не знать, что я прав, вершитель. Хоть ты на сына повлияй, иначе в следующий раз непременно снимешь с сука его труп.

Гордей Пахомыч сухо попрощался и ушел, раздраженный и приунывший. Берг и Велимир остались вдвоем. Какое-то время просто молча таращились друг на друга из-под нахмуренных бровей.

– Насколько все плохо? – просипел Берг, не выдержав гнетущего молчания, говорить все еще было тяжеловато.

Вместо ответа Велимир в два шага преодолел расстояние от стены до кровати и отвесил сыну затрещину. У Берга искры посыпались из глаз.

– Ты, баран безмозглый, какого лешего туда в одиночку полез?

Берг зашипел сквозь стиснутые зубы, когда на очередной подзатыльник каждая рана на теле отозвалась вспышкой боли.

– Совсем ополоумел, олух? – Велимир не кричал, но от звука его голоса, казалось, задрожал разом весь дом. – Ты почему не отступил, если понял, что дело дрянь? Разве этому я тебя учил?

Велимир замахнулся снова, но Берг перехватил его руку, наплевав на слабость.

– Ты учил меня, – сказал он твердо, глядя отцу прямо в глаза, – что гонитель никогда не должен ставить свою жизнь выше жизней тех, кого клялся защищать.

Взгляд Велимира переменился, бушующий в нем гнев затух и уступил место усталости, волнению и гордости с крупицей нежности. Он опустился на край кровати и вдруг обнял сына. Так крепко, что чуть не сломал Бергу еще пару ребер.

– Дурак ты, Вьюжик. Какой же ты у нас с мамкой дурак. О стариках-то своих и сестрах хоть иногда думай. Кому бы лучше стало, помри ты там? Спасти никого все равно бы не спас, а нам бы горя сколько принес.

– Ты что-то размяк с годами, бать, – Берг похлопал отца по спине, но из объятий вырываться не стал.

Назвать стариком крепкого, полного сил Велимира ни у кого язык бы не повернулся, хоть ему и было уже шестьдесят два. Но Берг не мог не признать, что седины у отца и правда прибавилось, как и морщин, и от этого сделалось грустно. Зато от домашнего детского прозвища «Вьюжик» по телу разлилось тепло, повеяло заботой, родительской любовью, будто и не было никогда никаких сражений, будто смерть не дышала в затылок на протяжении долгих лет, а оно не рвалось на волю с каждым днем все настойчивее.

Вьюжик – так еще в раннем детстве начала звать Берга мать Мирослава Никитична, потому что сын крайне редко проявлял чувства: был предельно холоден, никогда не плакал, ни на что не жаловался, ничего не выпрашивал, не злился, на ласку реагировал скупо и ответных нежностей никому не дарил. Вот Мирослава Никитична как-то раз в шутку и сказала, что Берг, видать, не ее сын, а вьюги, ведь родился в первый месяц зимы под завывания метели. Старшие сестры мигом подхватили: «Вьюжик, Вьюжик».

И вот Бергу стукнуло уже тридцать два года, а ему все приходится откликаться на это бестолковое прозвище. Но отчего-то не запрещает так себя называть и даже как будто радуется немного, когда слышит это раздражающее «Вьюжик».

Глава 2. Чем прогневал Тебя?

Храм Сторожного монастыря наконец опустел, и Берг с облегчением выдохнул. Находясь в стенах родной обители, никогда не пропускал утренних богослужений, но настоящее единение с Безокой Праматерью ощущал, лишь молясь в одиночестве. Хотя наблюдение за сонными малушами, еще не привыкшими к строгому распорядку монастырской жизни, и беспокойными новками, жаждущими не молитвы читать, а поскорее отправиться размахивать мечами, неизменно вызывали у Берга приливы ностальгии. Отчасти он им завидовал, ведь сам никогда не был таким: озорным, местами спесивым, а где-то и донельзя гордым или непокорным.

Берг переступил порог Сторожного монастыря в качестве малуши – кандидата в гонители, которому предстоят долгие годы обучения до момента принятия в Братство – когда ему исполнилось шесть. Внук тогдашнего вершителя, сын единца Велимира и хранительницы Житницы чар Мирославы, он еще ребенком подавал большие надежды и полностью их оправдал. Но чего это стоило холодному, нелюдимому мальчишке, знал лишь он сам.

Любимец настоятеля, надзирателей, десятников, просве́тников и даже Отца Зрящего, Берг вырос и получил все: знания, силу, признание и восхищение, но никогда не знал одного – свободы. С возрастом это все чаще тяготило его, однако он всегда спешил быстрее прогнать разрушительные мысли. Разве смел он мечтать о свободе, когда Великая Безокая Праматерь, служению которой он посвятил жизнь, столетиями стоит недвижимая, ослепшая, прикованная к своим сыновьям, и не ропщет, продолжает хранить род людской, одаривая его благодатью и бесконечной Своею любовью.

Берг поднялся со скамьи, на которой просидел всю службу, повел плечами и потянулся. С момента битвы в деревне прошло две седмицы, и оно сделало свое дело – исцелило хозяина быстрее, чем это могли бы сделать даже самые одаренные врачеватели. Но гонитель все равно осунулся, был бледен и время от времени страдал от ноющей боли в местах наиболее серьезных ранений. Берг прижал ладонь к солнечному сплетению. Подчас ему до сих пор чудилось, что он висит на том суку, а происходящее вокруг спасительное забытье перед неминуемой кончиной.

Берг впервые познал беспомощность перед по-настоящему неистовым колдовством, и это сильно выбило его из колеи. Проигрывать, когда доселе знавал одни только победы, было жутко неприятно. Уязвленная гордость требовала все исправить, немедля броситься на поиски того вихря и поквитаться с ним, но Берг не позволил ей верховодить. Прошел по широкому проходу меж длинных рядов однотипных скамей и остановился перед статуей в три человеческих роста, перед которой стояли двенадцать статуй меньшего размера – раскинувшая руки Безокая Праматерь и Ее коленопреклоненные сыны.