Сказания Междукняжья. Прозрей - Ри Тейра

Вот и на момент ранения Берга Мирослава Никитична с дочерями дома отсутствовала. Они как раз посещали с делегацией недавно обнаруженные в полупустынях на юге Жеченского княжества руины древнего поселения, предположительно принадлежавшего песчаным ведьмам, жившим задолго до Дня усмирения.

Берг не знал, радоваться ли возвращению матери и сестер или бежать из усадьбы куда подальше. Пусть эти женщины и выглядели как феи из заморских сказок, – стройные, со светлыми вьющимися волосами и глазами цвета небесной синевы, – своей чрезмерной заботой они могли довести до белого каления любого и уж тем более членов своей семьи. Как сестер уже много лет выносили мужья и дети, для Берга и по сей день оставалось загадкой.

Хотя…

Берг перевел взгляд на отца. Велимир – гроза нечисти и колдунов, суровый вершитель – превратился в радостно виляющего хвостом безобидного щенка, стоило жене явиться перед ним. Отец заключил мать, что была ниже его почти на целых две пяди, в объятия с такой нежностью и осторожностью, будто держал в руках самое ценное сокровище на всем белом свете. И с той же лаской к нему льнула Мирослава Никитична.

Берг, смутившись, отвел взгляд. В его жизни было много женщин, но ни на одну из них он не смотрел так, как смотрел Велимир на свою супругу. Не к месту дала знать о себе зависть, а потом заговорила совесть. Дурак, ну какая тебе жена? Не ровен час, помрешь в очередном бою, и что тогда супруге твоей останется? Скорбь да сожаления? Окстись, глупец, не для того гонителем заделался, чтоб вдов безутешных плодить.

В реальность вернула мать.

– Разговор есть, Вьюжик, – коротко, по существу, но ненавязчиво, с нежностью, как в детстве.

Может ли присутствовать Велимир? Нет, нельзя. Почему? Потому что я так сказала. А как же сестры? Сестры пущай в свои усадьбы возвращаются и своими детьми займутся, а не на чужих разговорах уши греют. Слуги? Тем и вовсе по домам пора. А как же Велимир в одиночестве после долгой разлуки? За столько дней не помер один – еще часок переживет. И в этом вся Мирослава Никитична. Господарыня до мозга костей, коей и муж-вершитель не указ, коль чего удумала. Попробуй перечить – мало не покажется.

Она так и не сменила дорожное платье, прямо в нем вошла в опочивальню сына, плотно притворила дверь.

– Рассказывай, – не просьба, но приказ, которого и сам настоятель не осмелился бы ослушаться.

И Берг рассказал. Выложил все как на духу: о черном вихре, о состарившихся крестьянах, об иссохнувших растениях и о том, как оно хотело позволить ему умереть, и о незнакомце, что велел ему переменить решение и спасти Берга.

Мирослава Никитична слушала молча, внимательно и иногда кивала в такт словам сына.

– Завтра на заседании Совета помалкивай о том незнакомце, – она ласково погладила Берга по щеке. – Говорить буду я. Скажу много тебе непонятного, но ты не встревай. Слушай и делай, как будет велено. А там, глядишь, и спасемся от новой напасти.

Берг напрягся и уставился на мать обеспокоенно.

– Матушка, отчего речи такие странные ведешь? Никак узнала что важное о тех вихрях?

– Прошу, не спрашивай ни о чем, – Мирослава Никитична порывисто обняла сына и уткнулась лицом ему в грудь. – Просто верь мне, Вьюжик. Верь мне.

И он верил, потому что мать. Потому что никогда не давала повода усомниться в своих суждениях. Потому что ведала тайнами, Бергу недоступными. Потому что не страшилась ни Отца Зрящего, ни князей. Потому что говорила загадками с детства и никогда не помогала найти ответ, дабы Берг своим умом до всего дошел и свое мнение составил, пусть порой оно и шло вразрез с мнением матери.

А еще…

Она не раз касалась тех знаний, которые изучала. Берг чувствовал это, но никогда никому о том не рассказывал. Ведь он помнил Ратмира, сожженного на площади перед главным собором Праматери в Надмирном граде, и малолетнюю дочь ведьмы, разодранную медведем. Помнил Берг и Тихею, которой самолично отсек голову.

Неужто за то и озлобилась на него Праматерь, что столько лет молчал и свои догадки о матери скрывал?

Глава 3. Недоумение

Дом прозрения, где заседал Вящий Совет, гудел как потревоженный улей. Обычно члены Совета собирались в малом зале в полном составе раз в полгода. Тогда они целую неделю обсуждали доклады гонителей и новые исследования, проведенные хранителями Житницы чар, распределяли силы гонителей между княжествами, оценивали нанесенный магией ущерб, разрабатывали мероприятия, которые позволят привести как можно больше людей к поклонению Безокой Праматери. А еще проводили суды над теми, кого задержали по подозрению в колдовстве или связи с бесами, и решали, какими будут меры поощрения для тех, кто даст гонителям наводку, к примеру, на ведьму или гнездовье нечисти.

Но нынешнее заседание проводили в большом, полукруглом зале, выстроенном по подобию амфитеатра. Этим залом пользовались крайне редко, в основном в тех случаях, когда обстоятельства требовали устроить Святой суд Надмирного града. На Святых судах рассматривали дела, связанные исключительно с деятельностью Братства гонителей. Судьями в таких случаях выступали Отец Зрящий – глава Церкви Великой Безокой Праматери и Старейшины – его ближайшие советники и соратники. Советные Владыки как представители княжеств и, соответственно, миряне, исполняли роль наблюдателей и вмешиваться в суды над псами Церкви права не имели.

Однако сегодня право голоса их не лишали. Да и вообще это заседание выбивалось из череды прочих, хотя бы необычным составом участников. Народу собралось немало: весь Вящий Совет с секретарями, хранители Житницы чар во главе с Мирославой Никитичной, настоятель Сторожного монастыря с вершителем и десятниками и, конечно, в первых рядах сидели единцы – единственные, кто, помимо крестьян, видел черные вихри своими глазами и сражался с ними.

Вопреки заведенным правилам первым слово взял не Отец Зрящий, а настоятель Сторожного монастыря – Гнеслав. Опустили также всегда предшествующие началу работы Совета моления.

Гнеслав был очень стар, и истинного его возраста не знал никто. Гонители вырастали на его глазах, мужали, заводили семьи, гибли в боях или оставляли службу из-за увечий, но Гнеслав не покидал своего поста уже так давно, что в народе ходили байки, будто у Сторожного монастыря других настоятелей отродясь не водилось. Для обычных людей этот невысокий, худой и прямой, точно жердь, старик с коротким ежиком белых волос, не носивший бороды, казался кем-то вроде бессмертного божества. И лишь в Братстве знали, что своим долголетием и ясным умом он обязан отнюдь не близостью к богам, а силе совсем иной.

Гнеслав поднялся на трибуну и для начала поклонился членам Вящего Совета, сидящим в роскошных креслах на помосте. За их спинами на обитой деревянными панелями стене красовался огромный знак Церкви Великой Безокой Праматери – закрытый глаз, обмотанный цепью. Затем Гнеслав повернулся лицом к остальным участникам собрания, расположившимся на скамьях-ступенях. В зале воцарилась тишина.

Таким уж был Гнеслав: одним своим видом мог призвать к послушанию кого угодно. Вот и сейчас хватило всего-навсего недовольного взгляда, чтобы мигом усмирить взбудораженных слушателей. И даже то, что одет он был в простую темно-серую рясу, не умаляло его достоинства, скорее это члены Совета в своих пестрых богатых одеждах смотрелись на его фоне малость нелепо. Настоятель коснулся массивной серебряной подвески у себя на груди. Опутанный цепью меч с круглым навершием, в центре которого расположился закрытый глаз, был гербом Братства гонителей.

– Дру́ги, – морщинистое, вытянутое лицо Гнеслава осталось абсолютно бесстрастным, – полагаю, мне нет нужды пересказывать вам события последнего месяца. О том, что дело – дрянь, ясно и без моих нудных речей. Есть ли у меня чем вас приободрить? – он задумчиво потер гладковыбритый подбородок. – Боюсь, что нет. Сколько живу, а такого колдовства не встречал, и говорить вам, что знаю, как с ним совладать, тоже не стану. Однако, – Гнеслав сделал многозначительную паузу, будто давал себе последний шанс на раздумья перед тем, как объявить нечто крайне важное такому количеству людей, – некоторые соображения на сей счет имеются у нашей уважаемой Мирославы Никитичны.