Системный Рыбак 9 (СИ) - Шиленко Сергей

В голове ещё стоял смех Элизы. Тощая девочка, с железным характером. Её отец, что был готов пойти на крайние меры из-за своего бессилия и неспособности сохранить последнее. Да и бабушка, в которой живости ума хватит на десятерых.

Я и сам не заметил, в какой момент почувствовал, что за этим столом становлюсь частью этой семьи. Которая ещё сегодня утром стояла на краю, но даже там сохраняла стойкость и гордость.

В Москве я поднялся с нуля, с раздолбанной кухни на Электрозаводской. А здесь у меня уже есть Система, перстень отца, туша крокодила, Духовный Кулинар и весь опыт предыдущей жизни. Заработать десять миллионов за семь лет?

— Ха! Завтра у этого города появится новый бизнес.

Я погладил Дину между панцирных пластин и закрыл глаза.

Глава 3

Утро началось с тёплого мокрого носа, ткнувшегося мне в ухо.

Я приоткрыл глаз и обнаружил сверху Дину, которая сопела так красноречиво, будто я лично сорвал график завтрака во всём городе. Рид сидел на спинке кровати с видом существа, на чьих плечах давно лежит ответственность за весь этот мир.

— Ладно-ладно, встаю, — пробормотал я и сел.

За окном уже белел молодой свет, а где-то внизу гремели посудой, стало ясно: завтрак в доме Дайлов начнётся без меня только в случае моей смерти.

Я вышел из комнаты, прошёл по коридору, свернул в гостиную и обнаружил бабушку Майю в её потёртом кресле у камина. На коленях у неё лежала книга в кожаном переплёте, а рядом на столике дымилась чашка.

— Доброе утро, господин Винтерскай. На столе уже накрыто, и не вздумайте отказываться. Морган ждёт вас в кабинете, но прежде вы поедите, а потом уже спасайте мир.

— Спорить с приказом, отданным таким тоном, было бы неуважением, бабушка Майя.

Уголок её рта дрогнул.

На столе меня ждала овсянка с маслом, тарелка горячих оладий и две большие глиняные миски в углу — для Рида и Дины. Похоже, Бертольд уже сообразил, что в этом доме теперь поселились хвостатые с амбициями.

Дина рванула к миске и плюхнулась пузом на пол, всем телом изображая, как страдала эти долгие тридцать секунд. Рид прошёл следом и сделал вид, что ест из миски без всякого удовольствия, хотя хвост у него то и дело подрагивал на каждом глотке.

В коридоре простучали быстрые шаги, и на пороге столовой возникла Элиза со стопкой свитков под мышкой и наполовину застёгнутой курткой.

— Доброе утро, господин Винтерскай! Бабушка, извинись за меня перед Кларой Марковной, если она будет спрашивать. Дина, рыбка моя, до вечера!

При слове «рыбка» Дина подняла голову и проводила её влюблённым взглядом так, что мне стало неловко за свою тарелку.

Девчонка хлопнула входной дверью, и в столовой снова стало тихо. Я допил чай и спустился к Моргану.

Кабинет за ночь успел измениться. Бумаги были собраны в стопки, пол подметён. Морган сидел за столом в серой суконной куртке и крепких сапогах, а перед ним лежали ключи на железном кольце и потрёпанная торговая книга.

Он поднялся мне навстречу. Было видно, что спал мало, но держится сегодня иначе.

— Господин Винтерскай. Я готов. Думаю, начать стоит с доков, оттуда будет удобно идти к складам и в контору на верхней улице.

— Начнём с доков.

В гостиной нас перехватила бабушка с двумя холщовыми узелками, перевязанными бечевой.

— В порту будет не до еды. Оладьи с солониной, по два яйца на каждого и фляжка с тёплым отваром. Возвращайтесь к ужину, и попробуйте только опоздать.

— Не посмеем.

Я принял узелок и поклонился. Морган поклонился следом, и подбородок у него дрогнул, прежде чем он распрямился.

Тяжёлая дубовая дверь отсекла тепло столовой.

Улица сразу обдала нас прохладой и запахом просыпающегося города. Морган поглубже натянул кепку, бросил быстрый взгляд на небо и уверенно зашагал вперёд, будто одно моё присутствие дало ему сто очков к уверенности.

— Веди, Морган. Сегодня твой день.

Он коротко улыбнулся и тут же снова подобрался.

— Раньше доки наши держали пять причалов. Сейчас работают четыре, и то в четверть силы. Команды частью разбежались, остались старики и подростки. Лодок у нас четыре, две недавно вышли из-под ареста, бумаги об освобождении я забрал ещё вчера вечером.

Через два квартала улица расширилась, и мы вышли к воде. По правую руку тянулась длинная пристань под свежей краской, кипели грузчики с мешками и бочками, а над воротами висел незнакомый герб с двумя рыбами на фоне щита.

Морган прошёл мимо, опустив глаза, и только когда мы свернули в боковой переулок, он коротко обронил себе под нос:

— Раньше это был наш причал.

Я промолчал. В такие моменты любое слово прозвучит пощёчиной.

До доков Винтерскай оставался ещё квартал, когда Морган замедлил шаг и остановился у глухой кирпичной стены, поросшей мхом по нижнему краю.

Он повернулся ко мне, и лицо у него стало заметно бледнее.

— Господин Винтерскай. Прежде чем мы дойдём до причалов, я обязан сказать вам одну вещь, и сказать сейчас, чтобы потом не было недомолвок.

Видно было, что он собирался с этим разговором всю дорогу.

— Слушаю внимательно, Морган.

— С конца зимы я не плачу команде жалованье. Долг по всем, кто остался, три золотых. Это мой провал как управляющего, и винить тут больше некого. Я не прошу у вас прощения и не прошу о снисхождении. Я прошу об одном. Дайте мне закрыть этот долг своими руками, прежде чем вы примете любое решение по людям. У меня от жены остался гарнитур — серьги и подвеска. Сегодня же снесу к Грюну на Медный переулок, он даст под залог как раз около трёх золотых. К вечеру у команды будет жалованье. А если после этого вы сочтёте нужным меня снять, приму это без возражений.

Он замолчал и смотрел мне куда-то в переносицу, потому что в мои глаза смотреть ему было пока боязно.

Я помолчал немного.

Вот, значит, как. Полгода тянул на остатках, прятал долг, как стыдную болячку, и теперь готов отдать ростовщику последнее, что осталось от жены, чтобы рассчитаться с командой, которая давно могла разбежаться. Не сбежал сам, не пришёл ко мне с протянутой рукой. И сейчас, готов заложить память о покойной супруге.

Всё же, чем больше с ним общаюсь, тем всё отчётливее понимаю, почему отец выбрал Моргана младшим партнёром.

— Морган. Гарнитур оставь на месте.

Он вскинул голову, и в глазах у него мелькнуло что-то близкое к страху — он явно решил, что я отказываюсь от его услуг.

— Эти люди работали на дом Винтерскай. Значит, и долг — дома, не твой. Ты остался, когда было проще уйти. Это уже стоит больше трёх золотых. Идём к команде. Долг закрою я. А закладывать память о жене ростовщику не стоит. Мало ли что может там с ним случиться.

Морган открыл рот, закрыл. Подбородок у него дрогнул так же, как утром у бабушкиных узелков, только сильнее. Он сглотнул и наконец выдавил:

— Я этого не забуду, господин Винтерскай.

— И не надо забывать. Идём.

Он выдохнул, кивнул. Дина, до этого с интересом изучавшая водосток у его ног, ткнулась мордой ему в сапог и пошла рядом, видимо, решив, что этому человеку сегодня нужна моральная поддержка с зубами.

Я мысленно похлопал её по панцирю и зашагал следом. Чем ближе мы подходили к реке, тем насыщеннее становился воздух: в нём уже вовсю присутствовал запах смолы и придонного ила. Городской гул за спиной сменился криками чаек и тем мерным хлюпаньем воды о сваи, которое рыбак узнает даже с закрытыми глазами.

Доки Винтерскай встретили нас так, как Морган и обещал.

На дальнем причале висела ржавая цепь, у склада окно было заколочено крест-накрест досками, а по стене конторы расплывалось сырое пятно до самой крыши. Чайки кричали над водой и спорили из-за какой-то требухи на сваях.

На двух ближних лодках возились старики и подростки, на третьей мужичок-середнячок крутил вёсла и пристраивал новые уключины, а четвёртая стояла пустая и покачивалась с тихим деревянным скрипом.

Морган поздоровался первым, ему ответили негромко и почти без поднятых голов. От каната оторвался пожилой мужчина и медленно зашагал к нам по причалу. Он был невысокий и плотный, с короткой седой бородой, а на левой руке у него осталось только три пальца. Старый фартук будто сросся с хозяином, и ходил он той особой походкой, которая бывает у людей, проведших на воде больше лет, чем некоторые на земле.