На кухне помощник повара спросил, останусь ли я к обеду.
Я узнала его — он впустил меня с корзиной в день несостоявшейся свадьбы.
Он меня тогда не узнал.
Теперь покраснел.
— Останусь, — сказала я.
Он кивнул и поспешил к плите.
Мы с Рейнаром поели за маленьким кухонным столом.
Я сама налила воду, разрезала хлеб, села так, чтобы видеть окно. Никто не приносил поднос наверх и не говорил, что мне лучше отдохнуть отдельно от домашних забот.
Суп был пересолен.
Я доела.
Рейнар заметил выражение моего лица.
— Сказать повару?
Я задумалась.
— Да. Только спокойно. Он волнуется.
Рейнар улыбнулся.
— Тогда скажи сама.
Я позвала помощника и попросила в следующий раз положить меньше соли.
Он ответил:
— Хорошо, госпожа.
Маленькая просьба не потребовала ни ссоры, ни благодарности, ни чьего-то посредничества.
Дом понемногу учился слышать мой голос.
Илва приехала через три дня.
Не с узлом навсегда, а с небольшой дорожной сумкой, чтобы помочь разобрать вещи и решить, что делать дальше. Племянница прислала со мной привет и просьбу не забирать ее на все лето.
Илва прочла эту строку вслух с таким видом, будто речь шла о похищении очень востребованного государственного лица.
— Дети без меня забывают мыть уши, — сказала она.
— Тогда дело серьезное.
— Очень.
Мы вместе перебрали мамины вещи.
Не все. Только один шкаф.
Я впервые разрешила себе не превращать память в обязанность закончить за вечер. Одни платья решила сохранить, другие отдать после приведения в порядок. Старую шаль взяла себе.
Материнский ларец привезли из Риана и поставили на письменный стол. Он остался без внутренней панели, которую хранили вместе с описанием находки до окончания проверки.
— Починишь? — спросила Илва.
— Позже. Так, чтобы тайник больше не был нужен.
Она провела ладонью по крышке.
— Твоя мама возила в нем письма. Все говорила, что дорога не должна портить хорошие слова.
Я улыбнулась.
Потом неожиданно заплакала.
Илва обняла меня, не приговаривая, что теперь все позади.
За это я любила ее еще сильнее.
О службе мы поговорили вечером.
Я сказала, что не прошу ее возвращаться немедленно. В доме пока хватит управляющей и приходящей помощи; постоянное устройство решим, когда закончим счета.
Илва долго смотрела на меня.
— Ты правда не собираешься здесь жить?
— Пока не хочу.
— А дом?
— Сохраню. Приведу в порядок. Отцовский архив опишут отдельно, чтобы он не лежал по разным шкафам. Часть комнат можно закрыть, часть оставить для приездов. Не обязательно сегодня выбирать ему судьбу на сто лет.
Илва кивнула.
— Это верно.
— А вы можете остаться у племянницы. Приезжать, если захотите. Или совсем закончить работу. Я выплачу все, что положено.
Она вздохнула.
— Совсем закончить я пока не умею. Но пожить там еще хочу.
— Тогда живите.
Илва взяла мою руку.
— Вот теперь вижу, что ты вернулась.
Я поняла ее не сразу.
Потом сжала пальцы в ответ.
К отцовской могиле я поехала утром.
Рейнар довез меня до кладбищенской дороги, дальше я сначала пошла одна. Тропинка под деревьями была сухая, на камне у поворота грелась маленькая ящерица. Все выглядело слишком мирным для места, куда я так долго боялась прийти без чужой поддержки.
У могилы выросла трава.
Я присела, осторожно выдернула несколько стеблей между камнями, потом остановилась. Не хотела прятаться за уборкой.
На плите было имя.
Габриэль Ровен.
Шестьдесят один год.
Я провела ладонью по высеченным буквам.
— Я узнала, — сказала тихо.
Дальше слова долго не шли.
Мне хотелось рассказать все по порядку. Как нашла бумаги. Как поверила. Как не успела и все-таки успела к другому человеку. Как теперь люди будут читать отцовские выводы без чужого заголовка.
Но отец не нуждался в моем отчете.
Я нуждалась.
— Мне жаль, что я позволила ему говорить за тебя, — произнесла я. — И за себя тоже.
Листья шелестели над головой.
Я не ждала ответа.
Не просила знак, подтверждение, еще один шанс. Пустая оправа медальона лежала под воротом, теплая от кожи. Она уже отдала все, что могла.
Я достала отцовский карандаш.
Положила на ладонь, посмотрела и убрала обратно.
Ему он больше не требовался.
Мне еще пригодится.
— Я буду работать, — сказала я. — Не только ради того, чтобы помнить тебя. Потому что мне нравится. Ты ведь знал.
Я заплакала.
На этот раз слезы были спокойнее.
Они не требовали немедленно исправить мир.
Когда вернулась к дороге, Рейнар стоял у лошадей.
Я подошла, взяла его за руку.
— Пойдем со мной ненадолго.
Мы вернулись к могиле вместе.
Рейнар снял перчатки, постоял молча.
Потом сказал:
— Проверку закончат.
Коротко, без клятвы.
Отец оценил бы именно это.
В Риан мы вернулись восьмого июля.
Дело продолжалось. Приходили запросы, требовались подписи, иногда приходилось снова ехать в столицу или давать уточнения через местную канцелярию. Но теперь жизнь не состояла только из ожидания следующего удара.
Я выбирала мастерскую.
Посмотрела четыре помещения и отказалась от того, которое сначала понравилось Рейнару: утром там было светло, зато после полудня отражение от жестяной крыши слепило прямо в глаза. Он признал, что о крыше не подумал.
В итоге я сняла две комнаты возле книжной лавки, с окнами на тихий двор.
Небольшие.
С сухим полом.
С отдельным шкафом для принятых заказов и местом, где можно было поставить мой собственный пресс.
Договор подписала сама.
Рейнар помог внести стол.
Торен — организовать перевозку тяжелых досок, которыми ему все еще запрещали заниматься лично. Он командовал двумя грузчиками так обстоятельно, что один спросил, не собираемся ли мы строить мост.
— Если она начнет чинить книги без света, придется, — ответил Торен. — До ближайшего окна.
Я рассмеялась.
На стене появился лист с расценками.
Я долго составляла его, сверялась с Ингой, убирала желание делать все дешевле, потому что мне «и так много помогли». Работа имела стоимость. Моя тоже.
Первый заказ принес хозяин книжной лавки.
Старый словарь, который рассыпался при каждом перелистывании.
Я приняла его, описала повреждения, назвала срок и плату.
Рейнар стоял у двери с пустым ящиком.
Когда клиент ушел, он спросил:
— Можно уже поздравлять?
Я посмотрела на стол.
На книгу.
На лист со своим именем.
— Можно.
Он поставил ящик и поцеловал меня посреди еще пахнувшей свежей штукатуркой мастерской.
Я обняла его за шею.
Потом отстранилась.
— Только не садись на этот стол. Клей еще не высох.
Рейнар рассмеялся.
Вечером мы обсуждали его работу.
Из коронной службы пришло предварительное уведомление: решение о закрытии перевала признано обоснованным; порядок отстранения подлежал пересмотру. Отдельно отмечалась задержка с прекращением движения после первых предупреждений. Рейнар прочел этот пункт несколько раз и сказал, что он должен остаться.
— Это было мое решение, — произнес он. — Я не хочу, чтобы из-за преступления Орсана исчезло то, чему мне самому следовало научиться.
Я кивнула.
Позже ему предложили участвовать в проверке безопасности торговых путей. Пока без окончательного назначения, на время разбирательства. Нужен был человек, который знал опоры не только по счетам.
Рейнар хотел согласиться.
Я слушала условия и спрашивала о сроках поездок.
Он отвечал.
Мы не пытались угадать друг за друга, сколько разлуки способен выдержать другой человек. Записали то, что уже было известно, и оставили место для разговора, когда появятся новые обстоятельства.
— В этот день у меня прием заказов, — сказала я, показывая на предполагаемую дату возвращения. — Я не смогу весь день сидеть дома и ждать.
