Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

— Сёма мой не пьёт! — оскорблённо вскинулась за честь возлюбленного Валентина Степановна. — Он человек культурный, непьющий!

— Все культурные да непьющие, пока подходящий повод не нарисуется, — философски, со знанием жизни заметил Саня, и я выразительно цыкнул на него, чтоб не подливал масла в и без того жаркий огонь.

Такси, поплутав по дворам, высадило нас наконец у обычной серой блочной пятиэтажки на тихой зелёной улице. Мы поднялись по гулкой лестнице на нужный этаж. Самая обыкновенная лестничная клетка, исписанная подростками, самая обыкновенная старая дверь, обитая потёртым коричневым дерматином, с латунным номером набок.

Я надавил на кнопку звонка. За дверью раздалась приглушённая дребезжащая трель — и тут же стихла. Тишина. Я позвонил ещё раз, длинно, настойчиво. Снова мёртвая тишина в ответ, ни шагов, ни шороха, ни голоса. Постучал сперва костяшками, следом кулаком, громко, требовательно. Глухо, как в могиле.

— Семён Панкратович! — позвал я в самую дверь. — Откройте, это Покровский! Вы дома?

Ни звука, ни движения за дверью. Я достал телефон и набрал его номер, плотно прижав ухо к холодному дерматину обивки. И вот тут по спине у меня пробежал нехороший холодок, из глубины квартиры не донеслось ровным счётом ничего, ни звонка, ни вибрации, ни единого отзвука. Либо телефон у него намертво отключён, либо он не здесь, либо…

— Всё! Всё, я так и знала! — Валентина Степановна схватилась обеими руками за сердце и запричитала уже в полный голос, срываясь на крик. — Точно инфаркт, как чувствовала! Лежит там, родименький мой, один-одинёшенек, без памяти! Давайте МЧС звать, дверь ломать, скорую вызывать! Мишенька, ну сделай же ты что-нибудь, ради бога!

Я быстро оценил дверь намётанным глазом. Тяжёлая, но старая, на одном простом замке, петли разболтаны. Кивнул Сане, и тот сразу подобрался.

— Саня. Готовься ломать замок. Только с умом, плечом, аккуратно, без лишнего геройства, а то сам расшибёшься…

И в этот самый момент за дверью, изнутри квартиры, вдруг что-то завозилось, заскреблось.

В замке неловко, с третьей попытки тыкаясь мимо скважины, завозился, заскрежетал ключ. Кто-то там, за дверью, долго, мучительно не мог в неё попасть. Наконец защёлка тяжело щёлкнула. И массивная дверь медленно, со скрипом поползла внутрь, приоткрываясь на ладонь, на две.

Я всмотрелся в полумрак тесной прихожей и моя бровь медленно, сама собой, против всякой воли, поползла вверх.

Глава 14

За приоткрытой дверью, в тёмной прихожей, держась обеими руками за косяк, стоял Семён Панкратович.

Но это был не тот Панкратыч, которого знали все, не громогласный, кряжистый, вечно багровеющий от собственного напора бывший десантник. На пороге передо мной качался помятый, опухший, небритый старик в заляпанной майке и растянутых на коленях трениках.

Седая щетина торчала клочьями, редкие волосы слиплись, глаза смотрели мутно, расфокусированно и в них плавала пьяная муть. От него волнами шёл тяжёлый, многодневный перегар.

Он покачнулся, едва не сложившись пополам и снова судорожно вцепился в косяк, чтобы не сползти на пол. На того громогласного, несокрушимого Панкратыча, что орал на меня басом, грозил кулаком и хлопал по плечу так, что подгибались колени, это жалкое существо походило не больше, чем тень на отбросившего её человека.

— Батюшки святы… — Валентина Степановна прижала руки к груди и побелела. — Сёма! Сёмушка, родненький, да что ж это…

— Ни хрена себе дед загулял! — присвистнул из-за моего плеча Саня. — Я ж говорил! А вы не верили! По-чёрному человек ушёл!

Панкратыч с трудом, мучительно попытался сфокусировать на нас плавающий взгляд. Узнавание проступало медленно.

— Ы-ы… Мишаня?.. — язык у него заплетался, ворочался с трудом. — И Валюша… Валюша моя… а вы… вы чего тут все? Откудова?..

Брезговать и пасовать было некогда, да и не в моих это правилах. Я знал эту печальную картину как свои пять пальцев, видел таких бедолаг сотни две и спившийся арендодатель меня не пугал и не отвращал. Под опухшей пьяной маской я видел прежде всего больного человека, которому худо.

Валентина Степановна порывалась кинуться к нему, запричитать, обнять, но я придержал её за плечо, успеется. Сначала дело.

Я решительно толкнул дверь до упора, подхватил под локоть мягко оседающего по косяку старика и уверенно прошёл внутрь, оттесняя грузное тело в глубь тёмного коридора.

— Заходим, — бросил я через плечо. — Саня, Валентина Степановна, за мной. И дверь прикройте, нечего соседей развлекать.

В квартире стоял дым. Тяжёлый спёртый воздух, густо настоянный на перегаре, немытой посуде и табаке. Шторы наглухо задёрнуты, окна не открывались, похоже, несколько дней. По всему полу, по углам, под столом, на подоконнике валялись пустые бутылки из-под дешёвой палёной водки, я насчитал с десяток.

Внуков и фазенды не было. Неотложными делами за городом тут даже и не пахло. Только запертый в четырёх стенах, наглухо отгородившийся от мира старик и бутылки по углам.

На столе среди объедков темнел давно разрядившийся телефон с разбитым экраном, вот почему он не звонил и не отзывался все эти дни. На спинке стула висел тот самый приметный пиджак, в котором Панкратыч щеголял по выходным, теперь измятый и заляпанный.

В раковине громоздилась немытая посуда, в кастрюле на плите засохла какая-то еда. Человек толком не ел, только пил. Я прикинул, при такой нагрузке и в его годы сердце могло не выдержать в любой момент. Мы успели вовремя, ещё бы день-другой, и Валентина Степановна оказалась бы права со своим инфарктом.

— Ну и что это такое, Семён Панкратович? — я обвёл рукой этот разгром. — Какие внуки? Какая дача? Вы же мне сами по телефону говорили, что за город отъехали, к внукам на фазенду. А сами, выходит, тут, в темноте, с бутылкой?

— Да я… это… — Панкратыч вяло, бессильно отмахнулся и привалился к стене. — Трубы горели… надо было… не помню я, Мишаня. Туман один.

Я цепким взглядом прошёлся по старику, прикидывая. Кожа землистая, губы сухие, руки трясутся, зрачки плавают. Надо будет послушать сердце, но навскидку, обычный тяжёлый многодневный запой, обезвоживание и интоксикация. До белой горячки, до судорог и чертей пока не дошло, и то слава богу. Значит быстро вытащим.

— Понятно с вами всё, голубчик, — я решительно закатал рукава. Жалеть, стыдить и читать нотации было пока без толку, всё это потом. Сначала надо было вернуть человека в человеческий вид и в ясный рассудок. — Саня, бери его под второй локоть, не дай упасть. Тащим в ванную. Валентина Степановна, а вы на кухню, ставьте чайник и грейте воду, много воды, литра три, не меньше. И соль мне найдите, столовую, крупную.

Привести человека в чувство после долгого запоя я умел хорошо. За долгую первую жизнь я на это насмотрелся и знал самые надежные методы.

— Мишаня, не надо, я сам, я в порядке… — слабо отбивался старик, заплетаясь и оседая. — Отпусти…

— В порядке, — иронично хмыкнул я. — Вижу я, насколько вы в порядке. Но живой, уже хорошо, значит, будем лечить, — отрезал я. — Саня, держи крепче.

Мы с Саней, несмотря на вялое сопротивление и пьяное мычание, доволокли обмякшего Панкратыча до тесной ванной комнаты. Тёплая подсоленная вода, старый добрый способ «два пальца», процедуру эту я проделал над ним без церемоний и брезгливости. Панкратыч взвыл, согнулся над раковиной, но желудок его очистился, и в мутных глазах впервые проступило что-то осмысленное.

— За что-о, Мишаня… — простонал он. — Изверг…

— За дело, — коротко ответил я.

И полез в аптечку Панкратыча.

Слава всему что только может быть, там нашлось всё необходимое для такого случая — Панкратыч следил за своим здоровьем. Янтарная кислота, чтобы подхлестнуть, запустить заглохший клеточный обмен. Мощный сорбент в ампулах, чтобы связать и вывести из крови всё, что там ещё бродило и травило. Витамин B6 ударной дозой, чтобы встряхнуть измученную, заплывшую печень и заставить её снова работать в полную силу.