Лекарь Фамильяров. Том 7 (СИ) - Молотов Виктор

Я не договорил.

Что-то во всей этой истории не складывалось и цепляло. Десять лет человек не брал в рот ни капли. Закодированный, без всякой тяги. И вдруг, «ноги сами понесли», «будто кто за ручку вёл». И именно в этот самый момент, ровно тогда, когда мы наконец собрали два миллиона и решили брать соседний зал, и тогда, когда Флаберовичу позарез понадобилось нас обломать и перехватить это помещение. Слишком уж всё совпало.

На обычный пьяный срыв это походило мало. Слишком вовремя, гладко, слишком на руку чужим людям. Тут попахивало или направленным внушением, или подмешанной в питьё химией, что развязывает старые зависимости. Кто-то подвёл старика к этой яме за руку и легонько подтолкнул.

Я гнал эту мысль и не мог прогнать. Она была слишком логичной. Десять лет глухой завязки не рвутся сами собой за неделю до сделки, ровно под чужой интерес. Так не бывает.

Вот только подозревать я мог сейчас кого угодно. Лощёных Флаберсов с их деньгами, связями и обидой за испорченную статью. Затаившуюся где-то Комарову, у которой на меня свой давний зуб. Синдикат с его длинными руками. Решал, чёрных фамтехов, конкурентов, о которых я и не знаю. Любого из дюжины. А доказать, невозможно. Голое чутьё к делу не подошьёшь. Так что эту мысль я придержал при себе и Сане её выкладывать не стал. Рано пугать ребят тем, что и сам не могу понять до конца.

В клинику мы вернулись под вечер. Ксюша и Денисов кинулись навстречу с немым вопросом на лицах.

— Нашли? Живой? — выпалила Ксюша.

— Живой, — я устало опустился на стул и провёл ладонью по лицу. — Живее всех живых, хоть и в лежку. Нашли мы пропавшего арендодателя. В собственной квартире, в обнимку с пустыми бутылками. Панкратыч был в беспробудном запое. Сорвался после десяти лет завязки, пьёт со среды, ничего не помнит. Договор с мажорами он, судя по всему, и впрямь подписал сам, в пьяном угаре, не ведая что творит. Так что юридически тут всё чисто, не подкопаешься.

Ксюша побледнела как полотно, губы у неё мелко задрожали. Я знал, что для неё, гиперответственной, считающей каждую нашу копейку как свою, эта потеря била едва ли не больнее, чем для меня.

— Значит… значит, помещение реально сдано, по-настоящему, законно, — выговорила она с трудом, комкая край халата. — Насовсем. А рабочие как раз час назад снова застучали. Ровно сутки выждали, как обещали, ни минутой больше. И теперь долбят в два раза злее, навёрстывают.

И, словно в подтверждение её слов, за тонкой стеной заухали кувалды. Каждый удар отдавался у меня под рёбрами. Они и впрямь навёрстывали упущенные сутки, били вдвое чаще, кроша остатки штукатурки, остатки нашей мечты о двух смотровых и операционной.

У меня внутри всё медленно сжалось. Столько труда, два миллиона, выстраданная мечта о расширении, всё уходило сквозь пальцы из-за пьяной подписи спившегося старика.

— С этого места мы не уедем, — сказал я твёрдо, разжимая кулаки. — Клиника останется здесь. Но зал для расширения придётся искать заново. Другой. С нуля. Что ж, не впервой начинать с нуля.

— Ничего, Михаил Алексеевич, не вешайте нос, — Денисов попытался подбодрить, и вышло у него на удивление искренне. — Найдём другое место, ещё и получше этого. С нашими-то нынешними доходами мы любое помещение в районе снимем, да хоть два. Гольдмановы клиенты косяком идут. Это поправимо.

— Несправедливо это всё, — Денисов устало потёр переносицу. — Мы по-честному копили, а они грязью взяли. Старика подпоили или ещё что.

— Жизнь вообще штука несправедливая, Денисов, — отозвался я. — Но мы её немножко подправим. Дай срок.

— А может, — Саня азартно цапнул прислонённую к стене швабру, — я всё-таки схожу да устрою этим кувалдоносцам маленькую диверсию? По-тихому. Пару проводочков в щитке перережу, перфораторы им песочком присыплю, а? Будут знать, как на чужое зариться.

— Отставить диверсии, Шестаков! — я повысил голос. — Заруби раз и навсегда, работаем только по закону. Сунемся в самодеятельность, нас прикроют в два счёта, и ни о каком расширении речи уже не будет. Поставь швабру. Будем бить их по-другому. По-умному.

Колокольчик звякнул, разрядив тяжёлую обстановку. В приёмную вошёл мужчина средних лет, и лицо его я узнал сразу, хозяин того самого мангуста, которому я несколько дней назад прямо в прямом эфире, на всю сеть, запускал остановившееся сердце.

— Доктор Покровский! — он расплылся в улыбке. — Я за своим бойцом. Готов?

— Готов ваш герой, и в полном порядке, — я отправился в стационар и вынес оттуда переноску. Мангуст был бодр, лоснился здоровой шерстью и сверкал любопытными чёрными глазами, и не подумаешь, что несколько дней назад его сердце встало у меня под скальпелем на глазах у всей сети. — Держите. Швы зажили чисто, регенерация у питомца ускоренная, Ядро стабильное, ритм ровный, как часы. Я его перепроверил трижды.

Хозяин заглянул в переноску, и лицо его расплылось в счастливой улыбке. Я хорошо помнил тот стрим, камеру на штативе, замершее под пальцами сердце зверя, тысячи людей по ту сторону экрана, затаивших дыхание. И тот миг, когда сердце снова толкнулось. Хорошая была работа. Чистая.

Я передал переноску и серьезно посмотрел хозяину прямо в глаза.

— Но запомните накрепко, это важнее всех мазей. На подпольные бои его больше не выставляйте. Никогда. Ни за какие деньги. Сердце у него теперь штопаное, второй остановки, второго такого приступа на арене он уже не переживёт. Умрёт прямо на ринге. Хотите сохранить зверя, забудьте про бои.

— Доктор, да я… да ни за что больше! — мужчина прижал переноску к груди и порывисто, обеими руками, схватил мою ладонь и затряс. — Я после того стрима всё понял! Завязал с этим делом! Вы мне его жизнь спасли, я ж видел, как он у вас под скальпелем ожил! Я вам по гроб жизни обязан, доктор, по гроб! Если что нужно, только свистните!

— Вот это правильное решение, — кивнул я, и впервые за день мне полегчало. — Зверь у вас боевой, преданный, ещё лет десять проживёт, если беречь. Цены ему не будет как сторожу да компаньону.

Он расплатился и ушёл, бережно неся переноску, рассыпаясь на ходу в благодарностях и обещаниях. И в клинике после него стало чуть теплее. Хоть одна хорошая нота в этот беспросветно паршивый день.

Ради таких вот минут, ради ожившего сердца и счастливого хозяина я когда-то и пошёл в эту профессию. Команда, глядя на меня, заметно приободрилась и подтянулась.

Приём катился дальше своим чередом. Я как раз склонился над смотровым столом, осматривая дрожащую болонку, а нервная хозяйка стояла рядом и заламывала руки, когда это и началось.

Из-за двери стационара вдруг раздался вой.

Низкий, утробный, нечеловеческий вой, от которого у болонки на столе шерсть встала дыбом, а у меня по хребту продрал мороз. Следом грянул грохот, что-то тяжёлое опрокинулось, зазвенели по полу миски, лязгнул и затрещал металл. Будто там, за дверью, что-то с корнем выдирали из пола.

— Боже мой, что это⁈ Что там у вас⁈ — нервная дама отшатнулась от стола, прижимая к себе болонку.

— Всё в полном порядке, не волнуйтесь, — я выпрямился, отработанная маска спокойствия легла сама. — Плановая процедура, шумная немного. Денисов, подмени меня, закончи осмотр. Ксюша, побудь с гостьей.

И, не дожидаясь ответа, я уже срывался с места, на ходу стягивая перчатки. Саня без единого слова рванул за мной. Ксюша метнулась наперерез к перепуганной даме, заслоняя её собой от двери стационара, заговаривая, выпроваживая в дальний угол приёмной. В клинике враз запахло бедой, мы все это почуяли.

Я распахнул дверь стационара и остановился как вкопанный.

Картина была как из дурного сна. Весь стационар, от пола до потолка, заволокло густым, клубящимся туманом. Ледяным паром, что оседал колючим инеем на всём подряд. Воздух обжигал лёгкие холодом, изо рта валил пар, стёкла вольеров затянуло узорчатой наледью, на полу хрустел иней. В этом снежном мареве метались обезумевшие от страха звери, бились о прутья и кричали на все голоса.