Искра Свободы 6 (СИ) - Нова Александр

Из трюма есть ещё один выход. Просторный, грузовой. Но сейчас он перемотан цепями и закрыт на большой навесной замок. «Смирение» перевозит ценный груз, и доступ в трюм ограничен.

Удар в крышку, но слабый: меня лишь чуть подбросило. Ещё один удар, но уже другой. В люк выстрелили из арбалета. Болт пробивает дерево и улетает куда-то в небо. Повезло, что не попали. Из дыры валит плотный белый дым.

Но стрелявший подсказал мне идею. Вгоняю полуторник между досок палубы, впритык к люку. С 24 Силы удар выходит такой мощи, что меня подбрасывает в воздух. Меч входит в дерево почти по крестовину, и ус гарды блокирует люк. Его всё ещё можно приоткрыть, но щель выйдет слишком узкая — человек не пролезет.

Свист стрелы Лиса. Одной, сразу за ней — второй. Крик на корме.

Прикатываю бочку от борта и ставлю её сверху на люк. Ещё один удар снизу. Бочка подпрыгивает, приходится её придержать. Слышу, как очередной болт пробивает крышку и застревает в днище бочки, намертво прикрепив её к люку. Всё, теперь бочку не столкнут.

Нос «Смирения» уже заволокло пламенем. Бегу туда, выдёргиваю стрелы Лиса из двух тел. Как ни тороплюсь, всё равно получаю несколько ожогов, а рубаха местами начинает тлеть. Возвращаюсь к люку, выдёргиваю ещё одну стрелу и все три выкидываю за борт.

В люк бьют ещё несколько раз, но даже приоткрыть его не могут. Всё, теперь не выберутся. Значит, здесь я закончил, иду дальше.

Корма. Руль без управления ходит сам. Рулевой оказался единственным здравомыслящим человеком на корабле: как только пришёл в себя, попытался выпрыгнуть за борт. Но Лис его опередил. Первая стрела пришпилила ногу к борту судна, вторая остановила навсегда. Проверяю пульс. Мёртв. Выдёргиваю стрелы и выкидываю за борт.

Пламя пожирало корабль, подбираясь к корме, а Брен так и стоял на коленях перед терминалом спутниковой связи. Руки на артефакте. Дознаватель повернул ко мне лицо и перехватил мой взгляд. В темноте он видел не хуже меня.

— Доложил в Орден всю правду, — произнёс он ровно. — «Смирение» наткнулось на тварь. На палубе разбился масляный фонарь, начался пожар, который команда пытается потушить, а «фениксы» сражаются с тварью. Просил помощи.

— Что ответили?

— Сказали, что передадут Владыке.

Брен помолчал. Огонь за моей спиной трещал всё громче.

— Брат.

Одно слово. Не просьба. Напоминание.

— Первоотец ошибся, — Северин опустил голову, словно в этом была его вина. — Моя вера слабеет быстрее, чем он предполагал. И я не могу лишить себя жизни сам.

Я подошёл ближе к Северину. Жар от левого борта доставал уже и сюда: тень дознавателя на палубе дрожала вместе с пламенем. Сам он не шевелился.

— Я ощутил это ещё в подвале, когда закручивал винт в твою руку. Тогда мне впервые пришло в голову, что я не понимаю, зачем всё это. Я решил, что это усталость. Оказалось, нет.

Голос у Северина остался прежним. Ровным, протокольным. Так докладывают о перерасходе масла для лампад, а не о том, что у тебя кончается вера. Именно это и пугало.

— Я стою на коленях и пытаюсь понять, почему Первоотец важнее моей жизни, — продолжил он. — Две недели назад это было очевидно. Я не сомневался ни секунды. Сейчас я повторяю слова и не нахожу за ними ничего. Слова есть. Веры нет.

Он снова помолчал.

— И почему я должен всю жизнь без единого вопроса служить Владыке — тоже не понимаю. Я служил и ни разу не спросил, зачем. Теперь спрашиваю. Ответить некому.

Северин поднял взгляд, словно надеясь услышать ответ от меня. Но у меня его не было. Даже для самого себя.

— У меня есть кинжал, — произнёс Северин.

Его пальцы сомкнулись на рукояти и сжались до побелевших костяшек, но рука не двинулась с места.

— Пока ты работал на палубе, я три раза за него брался. Но так и не смог обнажить. Тело хочет жить, а я не могу объяснить ему, ради чего оно должно умереть.

Пальцы Брена разжались, и рука бессильно упала на колено.

— Дознаватель Брен назвал бы это трусостью. Нынешний Северин называет это маловерием. Я не знаю, кто из них прав. Я больше не верю ни одной своей мысли, брат. Потому что не знаю, чья она.

Слова Северина выбили меня из колеи. Ведь они касались и меня.

Там, у не-бога, я решил: неважно, из чего меня собрали, решения принимаю я, значит, я — это я. Северин на пристани ответил почти тем же: выбираю, исходя из того, что считаю правильным сейчас. Формула хорошая. Только работает она, пока тот, кто выбирает — один. А в Северине сейчас живут две совершенно разные личности, делающие разные выборы. И не верящие никому. Даже самим себе.

А между этими личностями на коленях стоит человек, которому не оставили ничего своего. Даже сомнения и те чужие: одни достались от Владыки, другие — от Первоотца.

— Пока ты был на палубе, люди кричали. От боли и страха. Мои подчинённые, которых я хорошо знал, умирали, — продолжил он. — Я слушал и докладывал про тварь, как и договорились. И даже это я не могу назвать своим выбором. Я не знаю, чей он.

Я смотрел на Северина и думал о том, о чём думать на борту горящего корабля как минимум глупо. Но остановиться я не мог.

На Земле такого человека посадили бы напротив психиатра. Надолго. Здесь такого слова не знали. Знали Инквизицию, костёр и Алтарь, который перепрошивает мозги в нужную Владыке сторону.

Но людей чинили и до психиатров. Временем. Работой. Людьми рядом, которым на тебя не наплевать. Для которых ты личность, а не набор функций.

Фактория. Я мог бы спрятать Северина там. Лира приходила бы к нему спрашивать, для чего нужна та или другая бесполезная вещь. Просила бы дознавателя рассказать интересную историю.

Через год никто не вспомнил бы, что дознаватель Брен вообще существовал. Через два, может, и пришёл бы Северин в норму. Снова стал бы собой, кем бы ни был этот «он».

Я ему должен. Он спас мне жизнь. И не один раз.

Он вытащил меня из реки. Он врал Раулю в лицо, вертя мою распухшую руку на свету. Он оставил письмо у привратника. Он выстроил целый допрос с дыбой ради трёх минут разговора. Он обманул Орден, прикрывая мою операцию по уничтожению «Смирения».

Я могу его связать и оттащить на отмель. Дальше лесом, к тем-кто-за-рекой.

Раздробленную кость я собрать смог. С человеком так не выйдет: непонятно, где у него осколки и каким он был до перелома. А «Полевая Медицина» знаний психотерапевта не даёт.

Но я мог попробовать. Впервые с той пристани я мог предложить не аргумент, а план.

— Брат, — Северин опередил меня на полслова. — Убей меня. Сейчас.

Его голос не дрогнул.

— Пока я не передал Ордену настоящую правду о том, что происходит на борту «Смирения», — дознаватель положил вторую руку на терминал. — У меня на пальце «кольцо», я могу сделать это в любой момент, в радиусе нескольких километров от терминала.

Брен повернул кисть, чтобы я убедился: «кольцо» на его пальце есть.

— Мне достаточно одной мысли, — Северин глубоко вдохнул. — И я сдерживаю её с тех пор, как загорелся борт. Не знаю, сколько ещё смогу.

Я посмотрел на его руки по-новому. Он не молился над терминалом. Он изо всех сил держал дверь закрытой.

— Знаешь, что смешно? — произнёс Северин совсем тихо. — Это единственное, в чём я чувствую согласие внутри себя. Дознаватель Брен не хочет жить орудием врага. Северин не хочет предать Первоотца. Смерть — единственное решение, про которое я точно знаю: оно моё.

Я заглянул в глаза Северина и понял, что все планы пошли прахом. Отсчёт идёт на мгновения, за которые я не успею ни связать его, ни снять «кольцо», ни спрятать в фактории. Потому что дознаватель Брен не позволит. Но кое-что другое успею. То, что готовы принять и дознаватель Брен и Северин.

Активирую «Время Охотника (Е) (5/5)». Две секунды.

Меч Лиса выходит из-за спины сам. Перехватываю за клинок, крестовиной вперёд, как молот. Этому меня не учили: это пришло из чужой памяти о фехтовании, которую когда-то вложил мне в голову Владыка. А куда бить, подсказало ещё одно чужое знание. Височная кость — самая тонкая в черепе. 24 Силы хватает с запасом.