Бионическая ворона (СИ) - Вран Карина

Может, то было и не авокадо вовсе, а банальный огурец или горькая дыня (гадость редкостная, даже не пробуйте). Не принципиально.

Главное, что «бутон» раскрылся в полете. Угодил, куда нужно — под подошву брикета мороженого, когда тот шагнул-таки навстречу Яну Хоу. Осклабился ещё так поганенько, что у любого рука потянулась бы — вмазать, стереть эту гнусную ухмылку честным кулаком.

Пломбир нарывался, и делал это намеренно. Расчет оказался верен: режиссер Ян вместо слов вдарил снизу, в нагло задранный подбородок, такой незащищенный, что хоть центр мишени рисуй. С припиской: здесь уязвимая точка.

Но ворона уже метнула «бутончик», и дорогой ботинок успешно на него наступил. Брикетик мог бы удержаться, если бы не лужа натекшего шампанского — след недавнего: «Ой», — от девы-фламинго.

Одна нога проскользила по авокадо (или что там оно было, полупрозрачно-зеленоватое), другая по недешевой «шипучке».

Удар режиссера Яна пришелся в воздух.

Его цель ускользнула в самом прямом смысле.

Удачно, что пломбир попытался не сверзиться, и, чуть не хватаясь за воздух, выдал нечто комично-акробатичное. Грохнулся он не под ноги Яна Хоу, а малость вбок.

Скосило брикетик, да ещё скособочило.

Раздались негероическое: «Бу-ух!» и треск разорванной материи.

Штанов? По шву?

Мироздание, скажи, что да!

Щеглу тоже пришлось искать равновесие: замах-то был мощный, а ушел «вхолостую». Но режиссер Ян устоял, а его оппонент лежал и морщился, жуя (или пытаясь выплюнуть?) золотистый галстук.

Тот весьма кстати потерял зажим и пришлепнул по озадаченной физиономии жертву моего прицельного метания.

— М-м-ы… — сообщила жертва.

Публика исполняла роли статистов в немом кино: все эти гламурные персоны растерялись. Они просто не понимали, как им реагировать на столь абсурдную ситуацию.

Значит, нужно им подсказать.

Да, вот теперь самое время для заливистого детского смеха.

И ворона превосходно сыграла эту роль.

Как и все прочие.

Шанхай в эту пору — город контрастов. Уже видны «мазки» будущего лоска и роскоши небоскребов района Пудун, но здесь же, чуть отойди в сторону, стыдливо кучкуются ветхие домишки. Воздух пахнет бензином, куревом и вонючим тофу.

Когда я приезжала сюда ради съемок, машину подавали на парковку. Из салона автомобиля премиум-класса диссонанс «лоскутов» старого пригорода, почти деревни, и сверкающих небоскребов как будто бы не бросался в глаза.

Не присматривалась? Глядела только ввысь, ведь птицу зовет небо? Искала красивое?

Похоже, как-то так.

Этот визит другой. Поначалу сверхнасыщенный, с плотным, чуть ли не поминутным расписанием встреч, в день вечеринки дал нам пару свободных часов. На долгую прогулку этого не хватило бы. Мы решили ограничиться ближайшими окрестностями.

И всмотрелись. В разное.

Подсветка с набережной Вайтань сияет, отблески играют в речной воде. Там — строгий силуэт колониального района, здесь, чуть в стороне от новеньких футуристичных зданий, тетушка моет ночные горшки. В старых-то домах будущего делового центра Шанхая канализация и унитазы — роскошь.

Да и к чему благоустраивать то, что вот-вот пойдет под расселение и снос?

Лет через десять район Пудун будет не узнать. От развалюх не останется и следа. Дедули не будут принимать ванну на улице перед домом (в плавках, с намыливанием всего деда). Пузатые дядьки в трусах и с бамбуковыми веерами не станут играть на мостовой в маджонг.

Вскоре здесь всё переменится до неузнаваемости.

То, что в настоящем: что же, так и выглядит (и так пахнет) время больших перемен.

О том, переменится ли моё (и мамино) отношение к режиссеру Яну, думать не хотелось. Оттого я и попросилась немножко постоять на улице. Не мчать сразу за щеглом, в спешке покинувшим банкет.

Уверена, найдется объяснение поведению брикета мороженого. И его обвинениям.

Но как же я не люблю такие разговоры! Вроде бы не суд, обвинения не выдвигаются, а сторона «ответчика» испытывает давление. И стыд?

Хочу верить, что режиссеру Яну стыдиться нечего.

Всё, хватит оттягивать неизбежное. А то весь спонсорский прикид завоняется. Образ из коллекции «Дети — это будущее». Немного похож на подиумный вариант из «Счастья», но попроще.

При проходке, как сейчас помню, жутко мешал длинный «хвост». Здесь его нет. И без того неудобно: ткань жесткая, колючая. Зато вид у Мэй-Мэй узнаваемый.

Этот наряд я, конечно, больше ни в жизнь не надену. Однако он дорог мне, как память.

Щегол нас ждал. Сидел в своем номере с видом на реку, не включая света.

Только огни подсветки зданий той стороны. И дым.

— Не знала, что вы курите, — выдала Мэйхуа.

С удивлением и легким укором: она же пришла с ребенком, а он должен был это предвидеть.

— Не курю, — щелкнул выключателем и сощурился от яркого света Ян Хоу. — Простите.

— Мы понимаем, — озвучила ворона.

И прошествовала внутрь. Никто же не думал, что я пустила бы маму в номер к мужчине? Одну, впотьмах?

Речь не о супружеской неверности, а о том, как подобный визит могут истолковать чужие люди.

Всегда кто-то оказывается в неудачное время в неудачном месте.

— Тот человек на премьере, — устроившись на краешке дивана, спросила мамочка. — Был режиссер У? Из студии Хуань?

У-упавший неудачненько.

Кто запамятовал: У есть режиссер и совладелец киностудии Хуань, с логотипом в виде одноглазой лисицы с тремя хвостами. Именно он был тем, кто в позапрошлом году «срежиссировал» обвинения нашего щегла в жестоком обращении с актерами (с одной конкретной актрисулькой).

То скандальное интервью от девицы Ян (как баран), чуть не утопившей перед тем ворону в пруду, могло пустить ко дну карьеру Яна Хоу. Если бы наши не докопались до правды.

Тогда же дуэт Бу-Ян и их помощники ушли из Лотоса, с длительной (только-только истекшей) «неконкуренцией».

По дороге мать моя госпожа директор сделала пару уточняющих звонков. Впрочем, мы и до подтверждения догадались о личности брикета мороженого.

Липкий, противный, завистливый режиссеришка. Тот, кто фабрикует обвинения, не заслуживает ничего, кроме уничижительных обращений да прозвищ.

Впрочем, в официальной обстановке придется звать его «режиссер У». Но делать я это стану, ежели придется, без уважения.

— Он самый, — кивнул Ян Хоу. — Один из самых кассовых молодых режиссеров китайских фильмов ужасов наших дней. Сериалы ему удаются хуже, всё же У всегда тяготел к краткости и емкости.

Звучало как-то… тускло. Режиссер Ян словно выгорел. Только в отношении пломбира или вообще?

Если первое, не страшно. Второе — катастрофа.

— Хочу, чтобы вы знали, — заверила Мэйхуа. — Мы с Мэйли здесь не для того, чтобы вызнавать что-либо. И вы ничего не должны объяснять. Ни нам, ни кому-то ещё. Мы зашли, чтобы убедиться: наш незаменимый сотрудник в порядке.

— И поддержать, — поддакнула эта ворона то, что взрослым озвучивать не полагается (снова эти глупые заморочки с «лицом»). — В смысле: и я, и мама, и все-все в нашей студии. Мы все — за вас. И доверяем вам, режиссер Ян.

Вот ещё, чтобы голословные обвинения первого встречного пломбира заставили нас всерьез усомниться в щегле.

Верю, что на площадке мог произойти несчастный случай. Будь то остановка сердца или обрыв стального троса.

И даже если бы трагедия произошла по недосмотру, то винить режиссера? Позвольте, не он отвечает за технические вопросы. Для этого существуют специально обученные люди, они за эту работу получают зарплату.

Никто не застрахован, знаете ли. Так и на улице можно поймать черепушкой падающую сосульку. Жизнь вообще полна неожиданностей.

— Бу Сунлиня ты зовешь дядюшкой, — пожурил меня щегол. — Он — дядя-белка, а я — режиссер Ян. Я такой страшный?