Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

— Как ты будешь себя вести? — спросил Волховский, уставившись на меня с требовательностью экзаменатора, ожидающего единственно верного ответа.

— Как слабый и неуверенный мальчишка, охочий до девок и жаждущий поддержки умудренных опытом ариев⁈ — с усмешкой предположил я.

Эта роль дастся мне на удивление легко, может быть, потому что в ней было слишком много правды. Я действительно был молод, нуждался в поддержке и внимании красивых девушек. Единственной ложью в этой маске будет моя слабость. Силу сложно скрыть полностью, но можно приуменьшить, затушевать и спрятать за напускной беспечностью и юношеским легкомыслием.

— А ты не только удом думаешь, — Волховский широко улыбнулся, обнажив ровные, удивительно белые для его возраста зубы, и посмотрел на правнука. — Мотай на ус, Алексей!

Алексей ответил прадеду взглядом, в котором смешались раздражение и злость. Он не любил, когда его ставили в пример или, наоборот, когда ему ставили в пример меня, это задевало его самолюбие. Но он был достаточно умен, чтобы помалкивать и не спорить по пустякам.

— Удом размахивать не советую, — продолжил старик, и на его устах появилась хитрая улыбка. — Дай всем девчонкам надежду, влюби их в себя, но в постель не укладывай. Сплетни распространяются быстро, а каждый из апостольников должен быть уверен, что ты выбрал его и только его ненаглядное дитятко!

— А как же Лада? — смущенно спросил я.

Алексей, до этого сохранявший видимость безучастия, резко повернул голову и уставился на меня — его серые глаза потемнели, а на скулах проступили красные пятна. Лада была его родной сестрой, и любое упоминание ее имени в контексте моих любовных похождений задевало Алексея еще сильнее, чем слова прадеда.

— Она тебе не ровня, и никого не волнует, — отмахнулся старик с безжалостной прямотой. — Лада — правнучка члена Имперского Совета, но не наследница апостольного княжества. В политических расчетах она — величина пренебрежимо малая, и ни один апостольный князь не примет ее в качестве серьезной соперницы своей дочери. Всех интересует, кого из апостольниц ты возьмешь под венец, и потому наша проблема — это Забава, а не Лада!

Я почувствовал на себе взгляд Алексея — тяжелый и обжигающий. Парень молчал, но его молчание было красноречивее любых слов. Единственная руна на его запястье пульсировала частыми золотыми вспышками — верный признак того, что он едва сдерживает эмоции. Я не винил его. На его месте я бы уже вцепился в горло тому, кто посмел обидеть мою сестренку, если бы она была жива.

— Я рекомендую тебе порвать с ней публично, так, чтобы об этом обязательно узнали все апостольники! — сказал старик и воззрился на меня в ожидании ответа.

Его глаза были холодны, как лед на январской реке. Ни тени сочувствия, ни проблеска понимания. Для Волховского чувства были инструментом. Любовь, страсть, нежность — все это годилось лишь для того, чтобы привязать к себе нужных людей или, наоборот — освободиться от ненужных.

— А как же дочь Императора? — спросил я, уходя от ответа.

— Ей еще шестнадцати нет, а за два года в Империи многое может измениться! — пояснил старик, и в его голосе прозвучала нотка, которую я не сразу распознал.

Это было предостережение — тихое, осторожное, адресованное не столько мне, сколько самому себе. Волховский знал что-то, чего не говорил вслух. Что-то, связанное с Императором, с апостольными князьями и грядущими событиями, к которым пытался меня подготовить.

— Дед, ты позвал меня, чтобы я выслушивал советы по охмурению девиц и эффективному использованию чресел, которые ты даешь Олегу? — раздраженно спросил Алексей и встал с кресла так резко, что оно жалобно скрипнуло.

Алексей стоял перед нами, выпрямившись во весь рост, и его лицо, обычно подвижное и ироничное, сейчас было неподвижным и жестким, как маска.

— Чтобы вдолбить в твою глупую голову, что и тебе, и Олегу нужны люди, которым вы можете полностью доверять! — твердо заявил старик, и его трость коротко ударила об пол, словно подчеркивая каждое слово.

Волховский не повысил голоса, даже позу не изменил, но воздух в кабинете словно загустел и стал плотнее. Двадцать рун, скрытых под рукавом его мундира, отозвались на эмоции хозяина — я почувствовал это по ощутимому покалыванию в собственных рунах, по тому, как на мгновение участилось сердцебиение. Старик контролировал свою Силу мастерски, не выпуская наружу ни капли больше необходимого, но даже то немногое, что просачивалось наружу, заставляло кожу покрываться мурашками.

— Держитесь друг друга — одиночки в нашем мире не выживают! — добавил он, переведя взгляд с правнука на меня и обратно.

— Я обязательно подумаю об этом на досуге! — процедил Волховский-младший и решительно вышел из комнаты, не потрудившись аккуратно прикрыть за собой дверь.

Князь проводил правнука долгим, задумчивым взглядом, и мне показалось, что на мгновение морщины на его лице стали глубже, а плечи под темным мундиром слегка опустились. Это длилось мгновение — не больше, а затем старик снова выпрямился, демонстрируя привычное бесстрастие.

Он медленно повернулся ко мне. Камин отбрасывал на его лицо рыжие блики, и в их мерцающем свете выцветшие голубые глаза казались почти янтарными. Тишина в кабинете стала почти осязаемой, нарушаемой лишь треском поленьев и свистом метели за окном.

— Так даже к лучшему, — сказал он негромко, и в его голосе не прозвучало ни обиды на правнука, ни досады.

Волховский опустил руку в карман мундира — медленно, с той нарочитой неторопливостью, которая отличала все его движения, и извлек из него конверт. Увесистый, из плотной гербовой бумаги, запечатанный темно-красным сургучом, на котором был оттиснут имперский герб. Старик наклонился вперед и положил его на стол.

— Император удовлетворил твою просьбу! — произнес он и слегка подтолкнул конверт ко мне.

Я взял его в руки и перевернул. На обороте красовалась каллиграфическую надпись, выведенная черными чернилами: «Олегу Псковскому, Апостольному князю». Я сломал сургучную печать, и под ней обнаружилась еще одна — личная печать Императора, тисненная золотой фольгой. Я развернул хрустящую дорогую бумагу и начал читать.

«Дорогой мой бывший и будущий зять! Я решил удовлетворить твою просьбу и освободил князя Гдовского от государственной службы. Позволю дать тебе совет на правах старшего товарища: впредь не убивай своих гвардейцев слишком быстро! Иначе с кем останешься и кем станешь, юный князь?»

Я оторвал взгляд от письма и посмотрел на Волховского. Старик наблюдал за мной с выражением настороженного ожидания, словно он заранее знал содержание письма и теперь проверял, как я на него отреагирую.

— Это угроза? — спросил я, протянув ему письмо через стол.

Волховский взял листок двумя пальцами — аккуратно, как берут ядовитое насекомое, поднес его к глазам и прочитал короткое сообщение.

— Скорее, насмешка, — заключил он, аккуратно сложил письмо и положил его на стол, точно по центру карты Империи, так что лист накрыл собой Великий Новгород. — Никогда не забывай, что даже в шутках Императора есть определенный посыл!

— И какой же? — недоуменно спросил я.

— Поразмысли об этом — голова дана нам не только для того, чтобы в нее есть! — ответил старик и поднялся с кресла, опершись обеими руками на трость. — Ты должен научиться читать между строк иначе долго не проживешь!

Сегодняшняя беседа была окончена. Волховский двинулся к двери, и его трость гулко постукивала по ковру. Он остановился у полуоткрытой двери, полуобернулся и посмотрел на меня через плечо. Свет огня, пылающего в камине, высветил глубокие морщины на старческом лице и превратил его в маску древнего божества — строгого, всеведущего и безжалостного.

— Лада любит тебя, дурака, больше жизни — цени это! — тихо сказал он и вышел из кабинета.

Глава 16

Возвращение к истокам

Визит в Изборск я откладывал очень долго. Откладывал до тех пор, пока потребность увидеть места, в которых я рос, стала нестерпимой и перевесила тяжесть воспоминаний, связанных со смертью родных. Их сожгли в погребальном костре, так сказал мне старик Козельский. И отца, и братьев, и младшую сестренку. Горящие руины отчего дома, которые я видел из вертолета, были пусты.