Зодчий. Книга VII (СИ) - Погуляй Юрий Александрович

— Займи его работой. Если облажается ещё раз, то отдай Волгину, — отвернулся я.

— Спасибо, спасибо ваше сиятельство! — крикнул мне в спину охотник. — Я не подведу, клянусь.

Мои мысли уже были заняты следующим шагом. Так что, едва я залез во внедорожник гвардии, то бросил:

— Подвезите меня до Орхово, братцы. К дому Олежки-иконописца.

Удивлённый взгляд Макара в зеркале заднего вида коснулся меня на один короткий миг, а потом двигатель завёлся.

Глава 22

— Горе страшное. Горе чудовищное. Слышу топот демонов! Вижу конец дней! — глухо раздалось из ухоженного домика иконописца.

— Всё, он опять на синей радуге, — хмыкнул Макар, опустив стекло со стороны водителя. Я вышел из машины, подошёл к низкому забору.

— Какое горе! — причитал Олежка-иконописец. — Всё будет Скверной. Всё, понимаешь?

Ему никто не ответил, но это не могло быть препятствием, так что пьяный «пророк» продолжил:

— Да ничегошеньки ты не понимаешь! О душе не думаешь. Всё бренное.

Дверь отворилась, на улицу вышла жена Олежки. На плечах у неё была тёплая куртка, а в руке ведро. Мурлыча что-то себе под нос, она спустилась с крыльца и тут увидела меня.

— Здравствуйте. Как бы мне с Олегом поговорить? — вежливо поинтересовался я. Женщина ахнула, ведро выпало у неё из рук и покатилось по двору.

— Ой, ваше сиятельство, я пулей! — протараторила супруга иконописца и затопала по ступеням. Дверь грохнула.

— Тяжёлая поступь зла уже на нашем пороге! — истерично завопил Олежка. Макар вышел из машины, закурил, прислонившись к двери водителя.

— Вы, ваше сиятельство, не пугайтесь. Он у нас пророк, конечно, но безобидный, — проговорил гвардеец. Я никак не отреагировал на это, молча открыл калитку и вошёл во двор. Поднял упавшее ведро, слава богу — пустое. Поёжился от зябкого ветра.

— Демона привела? Пусти меня, женщина! Именем Господа заклинаю!.. Да больно же!

В глубине дома раздался грохот, сдавленные вскрики. Через минуту перекошенный Олег оказался на крыльце, в шапке набекрень и в зимней куртке, рукав которой иконописец никак не мог отыскать.

— Ох, — многозначительно сказал он. — Посланник Божий!

Олег грохнулся на колени, крестясь:

— Спаситель!

— Встань, — тихо попросил я, сдержав раздражение. Иконописец поднялся, заглядывая мне в лицо.

— Вижу твою силу. Твоё будущее. Понесёт невинная и опрокинется Скверна. Не понесёт — все станем демонами, — залопотал он. Из дома появилась его жена, в красном пальто, точно самым нарядным из всего гардероба, но совершенно не сочетающимся с резиновыми сапогами. Я же напрягся внутри, всем видом сохраняя спокойствие. Опять невинная понесёт⁈

— Ваше сиятельство, умоляю вас, позвольте ему завтра с утра вас навестить, — сказала жена иконописца с извиняющимся видом. — Сами понимаете, он сейчас…

— Тихо! — обернулся на неё Олег. — Спаситель сам принимает решения.

Макар у машины забыл про сигарету, слушая «оракула». Та прилипла к нижней губе и норовила отвалиться, но гвардеец в изумлении наблюдал за местным дурачком.

— Только он может уберечь нас от зла, — продолжал тот. — Только он. Если справится. Если будет сильным. Если мы не отвернём от себя. Если она понесёт.

— Куда понесёт? — нахмурилась супруга Олега. — Кого понесёт⁈ Кто?

— Дура! — отмахнулся иконописец. — Ступай в дом! Спаситель, скажи чего хочешь, и я сделаю всё.

— Да что ты такое несёшь, Олег? — спросил я фанатика.

— Ты знаешь, — с безумным видом продолжил он. — Знаешь. Пришедший вывести нас из тьмы. Потерявший всё и вновь обрётший.

Жена не выдержала, схватила его за руку и потащила в дом:

— Ваше сиятельство, простите, Христа ради! Совсем старый ополоумел!

— Прочь! Прочь! — стал отбиваться Олег. — Дай побыть в свете Его!

Он совершенно ничего не понимал, это точно. И алкоголем от него несло так, что у меня голова начала кружиться. Я сделал шаг назад.

— Нет, — испугался иконописец. — Нет, не уходи, Спаситель. Скажи, что ты хочешь, ибо воля твоя — есть крест мой.

— Что ты знаешь, Олег? — прищурился я. — Что я потерял?

— Самое ценное. Самое ценное ты потерял. Преданный братом и убитый отцом, — выпалил иконописец, взгляд его был совершенно чуждым. Меня бросило в холод. Я шагнул к Олежке и приложил амулет из порченого золота ко лбу пророка. Излишне, так как его дом и вся деревня были защищены иконами. Однако лучше перебдеть.

— Мы твоя новая семья. Спаси нас, — продолжал иконописец. — Спаси нас всех. Глупых и умных. Подлых и верных. Таково твоё предназначение! Невинная ждёт.

Никакой реакции на амулет, значит, это не Шепчущий. Но что это? И откуда он знает про брата?

— Да что ты несёшь, батюшка его сиятельства только вчера у твоего Семёныча брагу брал! Кого он убил, дурень? — почти заплакала женщина. — Ну-ка прекрати уже! Ваше сиятельство, не слушайте его. Перепил он! Перепил.

Она осеклась, увидев мой жест.

— Что значит «преданный братом», — спросил я. — У меня нет братьев.

— Теперь нет, но был. Был… — быстро закивал Олег. — Был! Теперь нет. Не бросай нас. Спаси нас.

— С чего ты взял, что у меня был брат? — положил руку я ему на плечо. Иконописец вздрогнул, наши взгляды встретились.

— Я просто знаю, — признался Олег. — Ты пришёл из другого мира, чтобы спасти наш… Ты послан Господом.

Ладно. Здесь большего не добьюсь.

— Завтра с утра жду его у администрации в Томашовке, — посмотрел я на жену пьяницы. — Трезвым.

— Я пойду сейчас и буду ждать рассвета, — рванулся Олег. — Я прозрел в твоём сиянии. Ай!

Он прикрыл голову руками, по которой прилетело тапком. Бледная и почти плачущая супруга тумаками загнала мужа в дом, после чего снова вылетела на крыльцо:

— Простите, ваше сиятельство. Не понимаю, чего на него нашло. Он обычно так, концы света предрекает, и демонов повсюду видит, а так чтобы… Никогда не видела его таким. Должно быть, опять Семёныч что-то в свою гадость намешал. Гонит дрянь и людей травит, дурак. Может, сделать что-то с этим самогонщиком, ваше сиятельство?

Макар прошипел из-за того, что окурок обжёг ему губу, и сплюнул.

— Завтра утром чтоб был у меня, — задумчиво проговорил я и вернулся к машине.

— Совсем упился Олежка, — вздохнул Макар, потирая губу. — Сколько лет его знаю, впервые такое увидел… Или, быть может, ваше сиятельство, вы и правда Спаситель?

Говорил он без улыбки.

— Отвези меня домой, — сказал я, забираясь в машину.

Некоторое время Макар молчал, но поглядывал в зеркало заднего вида с явно выраженной тревогой. Гвардейца хватило только до подъёма:

— Ваше сиятельство. Вы только ничего сгоряча ему не делайте ничего. Он такой у нас… Как выпьет, так всё, пророк и вестник конца времён. Протрезвеет — сам ничего не помнит. Отец Игнатий как-то называл такое… Не помню. Но Олег — хороший человек. Просто синька его портит, а без неё…

Он понизил голос:

— Олежка ведь почти два года не пил. И ни одной иконы за это время не сделал. Ходил тенью серой, пустой. Машка в итоге сама ему бутылку поставила.

— Цена Таланта, — хмыкнул я себе под нос.

— Вы там не придумывайте себе ничего, ваше сиятельство. Перепил он и всё, — грубо поддержал меня Макар.

— Не болтай о том, что услышал, — поднял я на него взгляд. — Мне тут культа личности совсем не нужно.

— Так он-то уже и без Олежки есть, ваше сиятельство. А то не знали? — весело спросил водитель. — За вас половина деревни свечки у отца Игнатия ставит.

— Всё равно помалкивай…

— Слушаюсь, ваше сиятельство!

Когда утром я вышел во двор — Олег сидел на скамейке напротив моего участка. Скорченный, страдающий от похмелья, он то и дело прикладывался к термосу. Его жена делала вид, что прогуливается метрах в ста по дороге к «Логову друга».

— Как здоровье? — сказал я, нависнув над иконописцем.

— Ваше сиятельство, простите меня, пожалуйста, — немедля плюхнулся тот на колени, свалившись с лавки. — Зелёный змий захватил меня. Слабый я. Не сознаю, что говорю, что делаю. Жена сказала: наболтал я вам вчера страшного. Не гневайтесь, прошу вас. Ничего не помню. Никогда ничего не помню.