Путь Строителя. Книга 3-8 (СИ) - Ковтунов Алексей

Вот это по-настоящему любопытно. Основа прошла через землю и повлияла на уголь, пусть частично, пусть с потерями, но повлияла. Анализом бы проверить результат, посмотреть, что там получилось, но для анализа нужен полный резерв, а сейчас в запасе почти ничего. Значит, сначала восстановление, а для этого лучший способ тот, что уже проверен десятки раз.

Уселся обратно на место для лепки, закрыл глаза и взялся за глину. Размял ком, отщипнул кусок, руки пошли по привычному кругу. Черепичная пластина, ещё одна, потом следующая… Основа возвращалась медленно, по капле, как и всегда при спокойной размеренной работе, и торопить её бесполезно, она идёт в своём ритме и плевать хотела на мои пожелания.

Слепил одну пластину, взялся за вторую, закончил, потянулся к третьей, и как раз когда разминал очередной ком глины, за спиной послышались шаги. Лёгкие, торопливые, и по звуку сразу понятно, что Сурик наконец-то вернулся, нагруженный добычей и, скорее всего еще и лыбится до ушей.

— Ну что? — окликнул, не открывая глаз, потому что хотел закончить изделие и не терять концентрацию. — Чего пожрать принёс?

Пара секунд тишины. Молчание затянулось на мгновение дольше, чем должно было, и что-то в этом молчании ощущалось неправильно, непривычно, как фальшивая нота в знакомой мелодии. За ним последовал короткий возмущённый кашель.

— Кхм… На, говна поешь!

Тело среагировало раньше, чем голова успела сообразить, кому принадлежит голос. Затылок уловил движение воздуха, что-то летело в мою сторону с нехорошей скоростью, и ноги ударил мощный импульс Основы, резкий и хлёсткий, почти болезненный. Меня подбросило с места и отшвырнуло в сторону на добрых три метра, так быстро, что мир размазался перед глазами в одну сплошную полосу. Приземлился на полусогнутые, проехал пятками по утоптанной земле и замер, тяжело дыша и пытаясь понять, что только что произошло.

А в том месте, где только что сидел, со смачным шлепком приземлился навозный снаряд. Свежайший, если верить носу, и попади он в цель, отмываться пришлось бы до вечера.

Обернулся и замер, потому что за спиной стоял не Сурик, а Эдвин, и руки у него были опущены, на одной ладони остались бурые следы от снаряда, а лицо… Лицо у него было такое, какого я раньше не видел ни разу. Не злое, не насмешливое, не раздражённое. Задумчивое до крайности, до каменной неподвижности, будто весь мир вокруг перестал существовать и остались только мысли, от которых лоб пересекла глубокая морщина.

— Гм… — протянул он, и протянул так медленно, что казалось, каждая буква стоит ему отдельного усилия. — Нет, я, может, что и не знаю о Созидателях… Но чтоб такое…

Замолчал, и пауза затянулась настолько, что захотелось помахать рукой перед его глазами. Губы шевелились беззвучно, брови то сходились, то расходились, и по всему было видно, что внутри старческой головы происходит нечто масштабное и противоречивое, вроде столкновения двух встречных потоков, каждый из которых настаивает на своей правоте.

— Нет, это же бред какой-то… — пробормотал он наконец, и слова предназначались явно не мне, а каким-то внутренним собеседникам, которые вели спор у него в голове.

И не сказав больше ни слова, развернулся и побрёл к дому. Медленно, шаркая подошвами, не оборачиваясь, погружённый в свои мысли так глубоко, что, похоже, забыл зачем пришёл, забыл про навоз, забыл про меня и вообще про всё на свете, кроме того, что только что увидел.

— Чей-та ты припёрся опять, козёл старый? — Мирта высунулась из-за забора с выражением боевой готовности, которое у неё, кажется, не снимается даже во сне.

Эдвин прошёл мимо, не повернув головы. Даже не огрызнулся, не замедлил шаг. Просто протопал вперёд, словно Мирта вместе со своим забором сделалась невидимой, а вся деревня со всеми обитателями перестала его занимать.

А вот это уже по-настоящему серьёзно. Потому что за всё время знакомства с этим вредным стариком я был абсолютно уверен в одном: повода покричать на кого-то Эдвин не упустит никогда. Это для него как дышать, как ворчать на ромашки, как кидаться навозом в каждого, кто подвернётся под руку. Если Эдвин промолчал в ответ на прямую провокацию, значит в его голове что-то сдвинулось настолько сильно, что даже базовые инстинкты отошли на второй план.

И связано это, очевидно, с тем, что он только что увидел. А увидел он, как я сорвался с места на скорости, которая не полагается ни подростку, ни взрослому мужику, ни вообще кому-либо, кто не владеет Основой на серьёзном уровне. Импульс в ноги, рефлекторный, неконтролируемый, чистая реакция тела на угрозу, и результат соответствующий: три метра за долю секунды, без разгона, из положения сидя.

А ведь Эдвин практик, он чувствует Основу так, как обычные люди чувствуют жар от костра. Он не просто увидел прыжок, он почувствовал выброс энергии, и энергия эта не была Созидательной. Созидание работает мягко, плавно, перетекает в материал как тёплый поток. А то, что ударило мне в ноги, было совсем другим, резким, взрывным, похожим скорее на удар, чем на ласку. Может, это было Разрушение в чистом виде? Или что-то на стыке обоих путей? Или вообще нечто третье, чему названия пока нет?

Неудивительно, что старик впал в ступор. Он знает, что я Созидатель, первый за много лет, и этого одного достаточно, чтобы голова шла кругом. А тут ещё и выброс энергии, который по характеру больше похож на боевой, чем на ремесленный. Вот и стоит теперь, пересчитывает в уме всё, что знал о Созидателях, и обнаруживает, что знал, видимо, далеко не всё.

Перевёл взгляд с размазанного по земле навоза на свои перепачканные ладони и поймал себя на мысли, что впервые за всё время испытываю к Эдвину что-то похожее на сочувствие. Сутулая спина удалялась по тропинке, а старик и без того живёт в мире, где каждый второй куст требует к себе индивидуального подхода, а каждый третий цветок нуждается в воспитательной беседе. И вот теперь к этому добавился мальчишка-Созидатель, который прыгает на три метра от навозного снаряда и при этом, кажется, сам не понимает, как это делает.

Впрочем, сочувствие сочувствием, а навоз навозом. Убрал следы стариковского приветствия лопатой, отбросил подальше и вернулся к черепице. Руки нашли недоделанный ком глины, пальцы обхватили его, и работа пошла дальше, как будто ничего не случилось. Только в голове ещё долго крутилась фраза, сказанная Эдвином вполголоса.

«Но чтоб такое…»

Ну что ж, дед, если разберёшься, что именно «такое», обязательно расскажи. Потому что я и сам пока не очень понимаю.

Некоторое время просто сидел и смотрел на огонь в горне, не двигаясь и не думая ни о чём конкретном. Перед глазами стояла сутулая спина Эдвина, уходящего по тропинке, в голове всё ещё крутилось его тихое удивление, и вопросов после этой сцены осталось куда больше, чем ответов.

Руки тем временем сами нашли ком глины, размяли, отщипнули кусок и легли на поверхность для лепки. Въевшиеся уже в подкорку движения подхватило тело, как поток подхватывает щепку, и голова постепенно отпустила мысли об Эдвине и переключилась на ритм работы. Пластина за пластиной, одна форма перетекает в другую, пальцы скользят по сырой глине, выравнивая, уплотняя, снимая лишнее. Основа текла сквозь меня, капала обратно в резерв тонким ручейком, и каждая завершённая черепичка возвращала частицу энергии, словно мир вознаграждал за то, что руки не стоят без дела.

Очнулся только когда за спиной послышались шаги и знакомый голос окликнул по имени.

— Рей! Гляди, чего притащил!

Поднял голову и обернулся на голос. Сурик стоял посреди двора, сияя так, будто ему вручили орден за боевые заслуги. В одной руке котелок, увесистый и заметно тёплый, из-под крышки вился пар. В другой свёрток из тряпицы, из которого торчал пышущий жаром каравай с тёмной ржаной корочкой. Две глиняные миски и деревянные ложки он каким-то чудом умудрился зажать под мышкой, и как ничего не уронил по дороге, оставалось только гадать.

Когда мальчишка поставил котелок на камень и снял крышку, по двору поплыл запах, от которого живот немедленно забыл обо всём на свете. Что-то мясное, густое, наваристое, и когда Сурик разлил по мискам, стало окончательно ясно, что желудок сейчас возьмёт командование на себя и не вернёт его до тех пор, пока не будет полностью удовлетворён. Гороховый суп с мясом, такой густой, что ложка стоит, а ржаной хлеб хрустнул корочкой при первом надломе, и от этого хруста внутри что-то окончательно сдалось.