Я замерла, дожидаясь результата. Пресс поднялся, Матвей вытащил оттиск и нахмурился.
— Поглядите, Варвара Федоровна, — пробасил он. — Уходит шпон, или мне кажется?
Он не стал ждать, как я подойду, сам в несколько своих больших шагов приблизился и протянул пробную печать. Шпон действительно уходил. С одной стороны линия была ярче, с другой — тусклее.
Но важно во всей этой ситуации было не это: Матвей и сам прекрасно все понимал, ведь уже налаживал первый раз набор. Он ясно дал понять солдатам, кто в типографии главный, кого они сами в первую очередь слушают. И уже за одно это я была благодарна наборщику.
— Уходит, Матвей. Нужно подклад сделать чуть плотнее и выше. Получится?
— А то ж, барышня. Все сделаем, — сказал наборщик и вернулся к своему столу.
Ванька с Петькой сразу же прилипли к нему. Да и Федоткин не удержался, сунул свой нос в работу Матвея.
— Свет не закрывайте, — проворчал он. — Вон ту бумажку подайте.
У станка тоже работа не стояла. Рябов выудил из мешка железные полосы, клещи, напильник, сверла и какой-то тяжелый молоток с короткой ручкой. Унтер-офицер оказался из тех людей, которые разговаривают мало, зато каждое слово двигает дело.
Они со Степаном, найдя общий язык, переговаривались по поводу того, как закрепить шестерню, чтобы выдержала хотя бы до окончания заказа. Но что я точно поняла из их разговора — к кузнецу идти придется. И дай то Бог, чтобы его умений хватило сделать нужную деталь.
Когда Матвей пересобрал набор, ручная печать мало-помалу пошла. Я к тому времени уже собрала и перевязала все готовые стопы, поэтому внимательно следила за аккуратностью оттисков с ручного станка. И считала.
Получалось намного меньше, чем я рассчитывала: я-то прикидывала по тому, как работали Степан с Матвеем, а с новым человеком все шло медленнее. И вместо пятидесяти у нас выходило немногим больше тридцати. Да и наборщик уже начал уставать.
— Матвей, поставь за станок Федоткина, — сказала я, глядя, как тот тяжело вытирает пот со лба.
— Да куда ему? Не знает же.
— А не попробует и не узнает. Ты за оттиском смотри.
Матвей тяжко вздохнул, но противиться не стал.
Дунька отправила Феньку за постными пирогами и горячим взваром, а когда та принесла, заставила всех сделать перерыв. И хотя солдаты пытались отказаться, никто, конечно, не позволил им этого сделать.
С шестерней Степан и Рябов справились уже изрядно после обеда. А вот с осью им пришлось повозиться. Вроде бы и было заметно, что изгиб на ней есть, но такой, что сразу не поймешь, как править.
Они покатали ее в одну сторону, в другую…
— Вот здесь, посмотрите, — не выдержала я. — Прям совсем немного, но будет мешать.
— Добрый глаз, — хмыкнул Рябов. — Будем править.
Степан держал, Рябов бил. Потом снова катали. Я снова всматривалась, ища неровности. Так прошла еще пара часов, а потом вернулся Пастухов с ремнем.
— Шорник ворчал, — доложил он Рябову. — Сказал, что за такую спешку три цены брать надо. Взял две.
— Сойдет.
— Сейчас принесу деньги, — сказала я и уже встала, чтобы пойти в дом.
Но Пастухов мотнул головой:
— Его превосходительство велел записать все нужные расходы на военный счет.
Я сжала кулаки. Просто благодарность? Расчет? Или желание доказать, что все же он был прав. А! К черту. Пусть делает что хочет, а мне сейчас важнее запустить Кениг и доделать заказ.
— Передайте его превосходительству мою благодарность, — сказала я ровно.
Пастухов вытянулся:
— Так точно.
Кениг все же собрали. Когда за окнами уже стояла глухая ночь, а мальчишки все скопом начали зевать. Да я сама уже готова была лечь где-нибудь тут на лавочке, закутаться в шаль и так, чтобы меня месяц как минимум никто не трогал.
Сначала печатный станок пришлось долго и упорно настраивать, хуже, чем в первый раз. Потом колесо крутили очень медленно, постоянно прислушиваясь к любому постороннему скрипу или стуку. И только когда стало понятно, что все идет как надо, вышли на нормальный темп.
— Спасибо вам, — сказала я солдатам. — И благодарность его превосходительству мою тоже передайте.
Я думала, что они соберутся и уйдут: дело сделано, что им оставаться-то?
— Приказано помочь до конца дела. Видно ж, что тут дел еще воз. Вы мальцов-то отпустите, а мы закончим, — просипел Рябов. — А я, сударыня, свою починку без присмотра не оставляю.
— Работайте, — только и могу сказать я. — Васька, Ванька! По домам. Петька, марш в кровать.
И работа пошла: с остановками, с проверкой, с подтяжкой и смазкой ремня. Федоткин, Рябов и Пастухов сменили мальчишек. На веревках появлялось все больше новых отпечатанных оттисков, росли стопки готовых, пересчитанных и пересмотренных мной.
Я держалась на волевых, потому что в типографии становилось все душнее, все сильнее пахло олифой и мокрыми листами. Но этот забег я обязана была выдержать.
— Все, Варвара Федоровна, — пробасил Матвей.
— Что «все»? — не сразу поняла я.
— Отпечатали все, — сказал в этот раз Степан.
— Все, — выдохнула я.
И сама себе не поверила.
* * *
Ох… Как будто сама печатала! Спасибо вам за ожидание.
Глава 17
Переплет
Конечно, после печати последнего оттиска все не закончилось, и мы сначала собрали в стопки уже высохшие листы, доразвесили сушиться готовые, прибрались. Степан остался ночевать прямо в типографии, а остальные разошлись по домам.
Я тоже пошла к себе. Это было уже на рассвете под музыкальное сопровождение в виде пения петуха. Я едва ли помнила, как Дуня помогла мне стянуть платье и умыться, а потом провалилась в темный, такой необходимый мне сон.
— Варвара Федоровна, — сквозь вату до меня донесся голос кормилицы. — Софья Андреевна прибыла. Не ровен час, и его превосходительство пожалуют.
Мне совсем не хотелось выныривать из приятного спокойствия, которое окутывало меня во сне. Но «его превосходительство» подействовало как ледяное ведро, я буквально подскочила на кровати.
Голова тут же закружилась, и мне потребовалось несколько секунд, чтобы отдышаться и проморгаться. Но Дуня была права — на финише сплоховать было бы обиднее всего.
Все тело ныло, в глаза словно песок насыпали. Просто выть хочется, да в горле все так пересохло, что только и выходило хрипеть.
— Сегодня корсет, — сказала я, поднимаясь. — И платье поприличнее. К обеду разберемся с генералом, мне еще к Алексею Дмитриевичу добраться надо. Он звал.
— Много вы на себя взвалили, Варвара Федоровна, — покачала головой Дуня.
Она сама сегодня выглядела уставшей — немудрено, ведь всю ночь просидела в типографии.
— Степан собрал остатки заказа? — спросила я.
— Все они сделали, барыня, — пробухтела Дуня. — Уж больше часа, как Матвей пришел. Не велели вас беспокоить.
Хотя бы тут я могла выдохнуть и не беспокоиться.
Мне пришлось провести перед зеркалом дополнительные двадцать минут, за которые я пыталась хоть как-то замаскировать синяки под глазами.
Когда я вышла к Софье в малую гостиную, первое, что она мне сказала, было:
— Выглядите ужасно.
У меня вырвался нервный смешок, но я была благодарна Софье за честность.
— Спасибо. Именно это я пыталась скрыть последние двадцать минут у зеркала, — ответила я, присаживаясь на краешек кресла напротив вдовы.
— Но разве может хорошо выглядеть девица, у которой отец болен? — улыбнувшись уголком рта, возразила Софья. — Как он? Я пришла его проведать.
А в глазах хитринка: естественно, без повода прийти она не могла. Но и результат пари засвидетельствовать должна была.
— Уже лучше, благодарю. Пройдемте к нему? — предложила я.
— Буду рада.
Она встала, и я сделала то же самое. Не покачнулась, и то хорошо. Пока мы поднимались к спальне отца, Софья как бы между прочим спросила:
