Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр

Сработал на старых данных, Покровский. Память впервые за две жизни подставила не меня, а моего человека, этот человек прямо сейчас расплачивался за мою хронологию, обнимая печную трубу на чужом шифере.

Надо будет выписать ему премию.

За окном потянулся частный сектор, заборы да яблони через край. Навигатор досчитывал последние повороты.

Калитка стояла открытой, я вошёл без стука, стук в этом дворе всё равно никто бы не услышал.

Хозяйство Щеглаковых разворачивалось от калитки вглубь, большое, вылизанное до состояния, которое я помнил по будущему. Ровные дорожки, ни травинки лишней, и вдоль дальнего забора шли вольеры, просторные, под навесами, продуманные так, что заводчика по ним было видно вернее, чем по его птицам.

А в вольерах жили искрицы.

В тени навесов их было видно сразу. Небольшие, со скворца, скромного серо-дымчатого пера, они перекликались тонкими голосами, и при каждой перекличке по перьям пробегали всполохи.

Мягкие, цветные, зелёный переходил в янтарный, янтарный в сиреневый, и всё это без единого звука, как северное сияние, ужатое до размеров птицы. Полсотни птиц перемигивались через весь двор, и двор от этого тихо переливался в тени навесов.

Из глубины двора шёл голос.

— … Тридцать шесть. Тридцать семь, Зорькина. Тридцать восемь…

Пересчёт шёл полным ходом, поимённо, и прерывать человека с двустволкой на середине описи я не стал, дождался у калитки, пока счёт дойдёт до «пятьдесят, все», и только тогда шагнул во двор.

Залюбоваться мне не дали.

Композиционным центром двора служил кирпичный сарай, и на крыше его, обняв печную трубу всеми конечностями, сидел мой сотрудник Шестаков. Сидел он верхом на коньке, обхватив трубу, как обхватывают мачту в шторм.

Его рюкзак застёгнутый по-походному, висел отдельным беженцем. Вид у сотрудника был непобедимо несчастный. Под крышей, на утоптанном пятачке, лежал кавказец размером с диван и смотрел на Саню со спокойствием зверя, у которого всё под контролем. А между сараем и вольерами стоял хозяин.

Тарас Григорьевич Щеглаков в свои пятьдесят был жилистым, как стальной трос, сухим, прямым, в свитере и сапогах не по погоде, и на сгибе локтя у него, стволами вниз, висела двустволка.

Чуть поодаль, у крыльца, мялся тощий парень, годами ссутуленный при громком отце. Аркадий. Будущий король элитного птичьего рынка. Пока что, судя по позе, король только собственных ботинок.

Аркадий при моём появлении дёрнулся было навстречу, открыл рот, покосился на отца и закрыл его. Вся дипломатия этого дома читалась в одном этом движении.

— О. Второй городской пожаловал, — Тарас Григорьевич неторопливо повернулся ко мне всем корпусом. — За этим приехал?

— Добрый вечер. Михаил Покровский, ветеринарный врач, пет-пункт Покровского. Это мой сотрудник, он приехал к вам по моему поручению, купить…

— Знаю я, чего он приехал, — отрубил Тарас. — Городским не продаю. Городские птицу губят! Вам бы только в клетки их золотые посадить, да химией пичкать! А этот вообще у вольера тёрся! Пока не пересчитаю, не слезет. Хоть одно перо пропало, соль полетит ровно в мягкое место.

— Миха, я не тёрся! — страдальчески донеслось с крыши. — Я посмотреть хотел, одним глазом!

— Помолчи, — посоветовал я, и Саня послушно обнял трубу дальше.

Спорить с Тарасом Григорьевичем было бессмысленно, это я знал из будущего лучше любого Синдиката. Качать права или поминать полицию, любой из этих ходов кончался одинаково, калиткой с той стороны. Оставался ход, которому не учат на переговорных тренингах.

Я замолчал, сложил руки на груди и стал смотреть. На хозяина. И на вольеры.

Профессиональная деформация срабатывает быстрее страха, я знал за собой это свойство две жизни подряд.

Смотрел я сперва из вежливости, а потом уже по-настоящему. Ближний вольер, четыре птицы. Всполохи у трёх шли ровные, полным спектром, а у четвёртой, что сидела ниже всех, спектр был усечён, зелёный вспыхивал вполсилы и гас, не дойдя до янтарного. Линька по грудке шла неровно, пятнами. Я сделал полшага к сетке и проговорил вполголоса, самому себе:

— Линька неровная. Перо на грудке гаснет… Поилка. Поилка у вас под прямым солнцем стоит до полудня. Эфирная взвесь в воде от ультрафиолета распадается на соли. Она у вас не больная, она у вас микроэлементы недополучает.

Во дворе стало тихо. Даже кавказец перестал коситься на крышу.

— Миха, — свистящим шёпотом донеслось сверху, — ты чего делаешь, он же…

Договорить Саня не успел и правильно сделал.

— А ну повтори.

Голос Тараса Григорьевича сменил регистр, из него ушла казённая злость на городских и проступило то, ради чего этот человек жил.

Я повторил. Спокойно, в терминах, деградация эфирной взвеси под ультрафиолетом, вымывание микроэлементного остатка.

Картина скрытого дефицита при внешне здоровой птице, коррекция режимом поения без единого препарата. Тарас слушал, наклонив голову, и глаза его перебегали с меня на четвёртую искрицу.

— Покажи, — сказал он вдруг и полез отпирать вольер. — Возьми её. Посмотрим, как ты её возьмёшь.

Вольер он отпер своим ключом из связки, где ключей было больше, чем вольеров, встал у дверцы, весь внимание. Двустволка осталась прислонённой к столбу навеса, шагах в трёх. Прогресс налицо.

Испытание было прозрачным, как стакан. Искрицы дичатся чужих рук, это знает любой, кто про них хотя бы читал, и по тому, как чужак берёт птицу, заводчик видит его насквозь, быстрее любого диплома.

Я медленно, вполоборота вошёл в вольер, не глядя птице в глаза. Присел. Дал ей рассмотреть мои пустые, спокойные руки, повёрнутые ладонями вверх. И взял, одним слитным движением, фиксируя крылья мягко, без единого миллиметра лишнего давления, так, как их брали эти руки всю мою долгую практику.

Искрица замерла у меня в ладонях. Сердце её колотилось о мои пальцы частой птичьей дробью, потом дробь пошла реже, ровнее. Птица толкнулась раз, пробежала коротким всполохом и пригревшись затихла, а я тем временем уже читал её пальцами. Киль в норме, зоб мягкий, лапы чистые, дыхание без хрипа, одна беда у птицы, и та в поилке.

«…тёплые… не больно… не боюсь…»

— Умница, — сказал я ей вполголоса и повернулся к хозяину, показывая грудку. — Вот, смотрите. Пигмент у основания пера живой, значит, дефицит свежий, месяца полтора. Перенесёте поилку в тень, через две недели у линьки будет полный спектр.

Тарас Григорьевич смотрел на птицу в моих руках. Потом на меня. Ружьё он уже держал как лопату, стволом в щебёноку, обычной хозяйственной вещью.

— Где учился? — спросил он отрывисто.

— На практике. Много лет с птицами, в том числе с эфирными линиями.

— Практика, — повторил он, взвешивая слово на своих весах, и, судя по лицу, весы показали больше, чем показал бы любой диплом. — Слезай, сказочник, — бросил он в сторону крыши. — Пересчёт сошёлся.

Саня сполз по шиферу с громким кряхтением, был досмотрен взглядом кавказца и на всякий случай встал за моё плечо.

А Тарас Григорьевич уже увлекал меня вдоль вольеров, и в его голосе открылось дотошное второе дно, про корма, световой день, линию деда-основателя. Я шёл рядом, слушал и кивал, потому что мне было в радость слушать заводчика, который любит своих птиц.

Тем временем Сане нашлось применение.

Тарас Григорьевич, оценив габариты и провинность, отправил его таскать мешки с кормом от сарая к вольерам, «в порядке моральной компенсации», Саня таскал безропотно, старательно, кося одним глазом на кавказца, который сопровождал каждую его ходку лёгким поворотом головы.

В этой паузе ко мне и подошёл Аркадий.

Подошёл невзначай, как подходят к чужим людям в доме, где не принято иметь собственные разговоры. На плечо ему тут же спланировала искрица, из молодых, села хозяйски, как на своё место, и цветом пробежала спокойным зелёным. Птицы его любили, это было видно. Они вообще безошибочно вычисляют добрых, у них на это прибор точнее любого моего.