Я снова не бог. Книга XXXVIII (СИ) - Дрейк Сириус

Лев Николаевич медленно поставил кружку на верстак. Пальцы его не дрогнули, но борода чуть качнулась, как от порыва ветра, которого не было.

Он знал этот знак. Видел его в последний раз на поле перед крепостью, где Владимир Кузнецов собирал своих воинов перед финальным сражением с Хаосом. Тогда эту руну они выжигали на телах поверженных монстров. Она не давала им воскреснуть и отдавать энергию хозяину.

— Сонюшка, — произнес он голосом, который жена слышала, может, раз пять за всю совместную жизнь. Тихим, абсолютно спокойным и при этом ледяным. — Иди в дом, прямо сейчас.

Софья Андреевна замерла с термосом в руке. Она не стала спрашивать почему. Когда Лев Николаевич говорит так, нужно слушаться. Без вопросов, без споров и без промедления.

Она встала, развернулась и быстрым шагом направилась к дому.

Толстой поднялся с лавки и вытянул правую руку. Воздух загудел, и из специальной ниши в стене кузницы к нему полетели рунные доспехи. Нагрудник, наплечники, наручи и поножи. Каждый элемент был выкован им лично, закален годами битв и пропитан энергией, способной выдержать десятки боевых заклинаний. Доспехи защелкнулись на теле за считанные секунды. Последним Лев Николаевич вытащил многокилограммовый молот из-под наковальни и вышел из кузницы.

Двор был пуст.

Тишина.

Снег захрустел под ногами.

Деревья не шевелились, хотя секунду назад дул легкий ветер. Даже птицы замолкли. Воздух загустел, и свет стал тусклее, будто кто-то приглушил солнце.

В двадцати шагах от кузницы стоял черный силуэт, залитый абсолютной чернотой, как дыра в реальности, вырезанная в форме гуманоида. Рост около двух с половиной метров. Ни лица, ни черт, только пустота, от которой любого бы пробрал озноб.

От силуэта тянулись серые нити. Они стелились по земле, как корни дерева, медленно расползаясь в стороны.

— Ну здравствуй, — пробасил Толстой, перехватывая молот обеими руками. Руны на доспехах засветились теплым золотом. — Давно ко мне никто не заходил без приглашения.

Силуэт не ответил. Он двинулся вперед, и серые нити рванулись к Толстому, как стая змей. Толстой ударил молотом о землю. Волна энергии прокатилась по двору, вырывая камни из земли, и смела часть нитей. Грунт под ногами треснул. Стекла в окнах дома задрожали.

Но нити не остановились. Они были живыми, и их становилось больше. На место одной срезанной вырастали три.

Толстой отступил на шаг. Потом на два. Он был невероятно силен, как один из сильнейших физиков в мире, но то, что стояло перед ним, не подчинялось обычным законам магического боя.

— Надо сообщить Мише, — произнес он, доставая телефон левой рукой и не спуская глаз с противника. Правая по-прежнему сжимала молот.

Он успел набрать три цифры.

Силуэт рванулся вперед с нечеловеческой скоростью. Нити хлестнули со всех сторон, и Толстой, отбросив телефон, ударил молотом навстречу. Удар пришелся в центр черного пятна, и на секунду тварь остановилась. Руны на молоте вспыхнули белым, доспехи загудели.

Но потом нити обвили его руки. Потом ноги. Потом грудь. Они тянули вниз, тянули внутрь — в эту проклятую черноту.

Толстой не кричал. Он уперся и напрягся всем телом, сопротивляясь тяге. Мышцы на шее вздулись, лицо побагровело. Руны на доспехах трещали, выплескивая последние резервы защитной энергии.

— Сонюшка! — рявкнул он, потому что краем глаза увидел, что жена стоит у окна и с ужасом смотрит на происходящее. — Звони Кузнецову! Скажи ему, что за нами идут!

Нити затянулись. Черный контур сомкнулся вокруг Толстого, как створки капкана.

Последнее, что увидела Софья Андреевна, это золотое свечение рунных доспехов, медленно тонущих в непроглядной тьме. А потом черный силуэт растворился, и двор опустел.

Остался только молот, глубоко вбитый в растрескавшуюся землю. А еще тлеющий символ на пороге кузницы.

Софья Андреевна Толстая не заплакала и не упала в обморок. Она подошла к столу, взяла телефон и набрала Михаила Кузнецова. Руки не дрожали. В ней горело пламя, не уступающее кузнечному горну мужа.

Она хотела, чтобы это существо страдало. Если с ее мужем случится худшее, то слезы будут потом.

Речь Посполитая.

Тракт Варшава — Познань.

Тот же день, 11:50 утра.

Автомобиль Чехова катился по заснеженной дороге. За рулем сидел местный водитель, молчаливый поляк с усами и вечно сонными глазами. На заднем сиденье расположились Михаил Павлович Чехов и его жена Ольга Леонардовна. Между ними, как посредник в вечном споре супругов, стояла корзинка с провизией.

Рядом с водителем ехал Сергей Александрович Есенин — глава сильнейшего в Империи рода и по совместительству один из двадцати воинов Владимира Кузнецова. Впрочем, как и Чехов. Есенин читал какую-то рукопись, периодически хмурился и делал пометки на полях.

Они возвращались из поездки по Речи Посполитой, куда ездили по просьбе Павла Романова. Сын царя попросил Чехова осмотреть раненых из его гарнизона, а Есенин должен был встретиться с местным правителем. Ольга поехала за компанию, по ее собственным словам, чтобы «хоть кто-то в этой компании следил за тем, чтобы мужчины ели и спали».

— Михаил, — Есенин оторвался от рукописи и повернулся назад. — А как вы объясните вот этот симптом? Третий раненый, у которого магические каналы были повреждены, помните? Он жаловался на ощущение холода в ногах, при том, что температура тела была нормальной.

— Фантомная блокировка, — ответил Чехов, не открывая глаз. Он отдыхал, положив голову на спинку сиденья. — Каналы повреждены, но нервные окончания все еще посылают сигналы. Мозг интерпретирует отсутствие энергии как холод. Классический случай.

— Классический? Я первый раз такое вижу.

— Потому что ты, Сережа, всю жизнь занимался какой-то херней, простите за мой французский. Ты не лечил людей, — Чехов открыл один глаз и улыбнулся. — Ты же баловался зельями? Они показывают болезнь снаружи. Врач же видит ее изнутри. Разные углы зрения. Но для пациентов, особенно для простолюдинов, мы обычные волшебники.

— По большому счету, все мы немного волшебники, — хмыкнул Есенин и вернулся к рукописи.

Ольга разливала чай из термоса в маленькие дорожные кружки. Одну протянула мужу, вторую Есенину.

— Мальчики, выпейте, пока горячий, — велела она тоном, не допускающим возражений.

— Спасибо, Оля, — Есенин принял кружку. — Ты единственный человек, который может заставить двух мужчин старше трехсот лет пить чай по расписанию.

— Кто-то же должен, — она пожала плечами.

Дорога петляла между заснеженными полями. Деревья по обочинам стояли голые и корявые, как скелеты. До границы с Пруссией оставалось часа два езды.

И вдруг водитель резко ударил по тормозам.

Машину занесло на обледеневшей дороге, она проехала боком метров двадцать и встала. Чай выплеснулся из кружек, Ольга охнула, Есенин уперся рукой в панель.

— Co jest⁈ — выругался водитель по-польски.

Чехов открыл глаза.

Посреди дороги виднелся черный силуэт — два с половиной метра непроглядной тьмы в форме человеческой фигуры. Серые нити стелились от него по дороге, покрывая асфальт паутиной.

— Все из машины, — тихо произнес Чехов. Голос его не изменился, но в нем появилась сталь. — Сережа, думаю, придется постараться.

Они выскочили на обочину. Водитель тоже выпрыгнул и побежал в поле, не оглядываясь. Умный человек.

Есенин поправил куртку и начал разгонять по каналам энергию. Его волосы окутало золотистое свечение. Сильный маг, который не боялся никого и ничего.

— Миша, ты когда-нибудь видел подобное? — Есенин не отрывал взгляда от силуэта.

— Нет, — честно ответил Чехов. — Но мне не нравится то, что я чувствую. Эта энергия божества, но не Хаоса. Как триста лет назад, помнишь?

Силуэт двинулся к ним медленно и не торопясь. Нити тянулись вперед, опережая хозяина.

— Хреново… — произнес Есенин.