Двадцать два несчастья 4 (СИ) - Сугралинов Данияр

— Конечно от сердца! — не стал я спорить.

— Ну а раз так, спасибо! — Она чмокнула меня в щеку, встав на цыпочки. — Выдала Степке пока только часы, энциклопедию про динозавров и рюкзак. Остальное потом.

Мы еще с минутку поболтали, и, поддав смазки суставам и разогрев мышцы вращениями и наклонами, двинули к парку. Первые минуты всегда давались Танюхе тяжелее всего, и она пыхтела, раскрасневшись от усилий, пытаясь одновременно бежать и разговаривать. Для меня же эти разговоры были показателем того, что мы бежим в нужной второй пульсовой зоне, самой полезной для сердца и выносливости. Как только говорить становится сложно, пора сбавить темп.

— Слышь, Серег, а ты когда точно уезжаешь-то? — спросила Танюха между вдохами.

— Еще не решил. Сегодня–завтра отработаю записи на массаж, потом пару дней на сборы. Ну и двину.

— А Степка спрашивал… — Она задумалась, формулируя мысль. — Короче, говорит, дядя Сережа уедет, кто меня на самбо водить будет.

— На первую тренировку, обещаю, сходим вместе, — сказал я. — А дальше ты сама будешь водить. Или сам дойдет.

— Ага, сам. — Она помолчала, переводя дыхание, потом понизила голос. — Тут, короче, пацаны по округе шастают, бандиты типа малолетние. Грабят сверстников, прикинь! Со Степкиного класса уже двоих гопстопнули! Телефон отобрали и шапку.

— Гайнутдинов в курсе?

Танюха бросила на меня быстрый недовольный взгляд и остановилась.

— Серега!

Пришлось и мне тормознуть.

— Что? Ну реально, Татьяна, ты с чего решила, что я супергерой какой-то? Это реально не моя зона ответственности: еще и детей-хулиганов разыскивать да принуждать к хорошему поведению! Ну уже нет, пусть родители и участковый этим занимаются. А насчет Степки да, погорячился, мал он еще, так что води его ты на тренировки.

После этой отповеди некоторое время мы шли быстрым шагом. Танюха обиженно молчала вплоть до момента, когда мы свернули на аллею. В такую рань здесь было почти пусто, если не считать пары собачников да бегуна в бордовой куртке казанского «Рубина», который обогнал нас с видом олимпийского чемпиона.

— Вот козел, — беззлобно бросила Танюха ему вслед.

— Каждый бежит в своем темпе.

— Это ты так умно говоришь, потому что сам можешь быстрее.

— Могу конечно. И ты можешь. Но смысл? Темп должен быть таким, чтобы разговаривать без одышки. Иначе организм все больше полагается на анаэробные пути и гликоген.

— Чего?

— Жиросжигание идет хуже, — перевел я на человеческий. — Да и сердце у таких неподготовленных бегунов, как мы, изнашивается быстрее, вместо того чтобы тренироваться.

— А, ну это я поняла.

— Ну так вот…

И я объяснил Танюхе про вторую пульсовую зону — это диапазон нагрузки, при котором сердце и мышцы работают в основном за счет кислорода. Темп в ней кажется слишком медленным, потому что дыхание остается ровным, а говорить можно без пауз. Именно в этом режиме организм учится работать экономично: сердце привыкает перекачивать кровь без перегрузки, а тело — долго выдерживать нагрузку, не переходя в аварийный режим. В общем, качается та самая дыхалка.

Когда я закончил разъяснения, мы обогнули законсервированный на зиму фонтан и вышли на длинную прямую аллею.

На скамейке сидел дед Эльдар. Тот самый Эльдар Александрович Тверской, которого я отправлял к Мельнику со стенозом сонной артерии. Он опирался на трость, смотрел куда-то вдаль, и я впервые видел его без сигареты.

— Подожди-ка тут, — сказал я Танюхе. — Схожу поздороваюсь.

Я подошел к скамейке. Эльдар повернул голову, и его глаза расширились.

— О! Бегун! — воскликнул он без прежней насмешки.

— Здравствуйте, Эльдар Александрович. Как вы?

— Живой, — с довольным видом усмехнулся он. — Благодаря тебе, Сергей.

— Благодаря хирургам.

— Не-е-е! — протянул он. — Хирурги резали, а ты меня туда пинком загнал. Разные вещи.

Он похлопал по скамейке рядом с собой.

— Присядь. Или бежать надо?

Я оглянулся на Танюху. Она махнула рукой и начала делать какие-то приседания у соседней скамейки.

Тогда я сел рядом с дедом. Вблизи было видно, что он изменился в лучшую сторону: бледность ушла, отечность спала, дышал он ровнее. И то, что Система не активировала диагностический модуль, было хорошим признаком.

— Семьдесят пять процентов, — сказал он, глядя перед собой. — Вот столько было закупорено в артерии. Мельник твой сказал, что еще месяц — и я бы не дошел. До чего не дошел, он не уточнил, но я понял.

— Сделали каротидную эндартерэктомию?

— Ага.

Я кивнул, живо представив процедуру. Разрез на шее, чтобы обнажить сонную артерию, основную магистраль крови к мозгу. Артерию пережимают, иногда ставят временный шунт, чтобы не лишить голову питания, и вскрывают сосуд. Внутри него бляшка, та самая, что забирала три четверти просвета и каждый день приближала инсульт. Ее удаляют вручную, аккуратно, чтобы не оторвать лишнего, потом артерию ушивают и запускают кровоток обратно. Операция непростая, но отработанная: риск есть всегда, зато альтернатива при таком стенозе одна — ждать удара. Судя по тому, как дед сейчас выглядел, все прошло как надо.

— Как восстановление?

— Нормально. Сказали гулять, но без фанатизма… Слушай, Сергей. Я же тебя тогда специально обидеть хотел, бесил ты меня. А ты не обиделся, наоборот, взял и сказал мне правду, прямо в лоб, что я помираю.

— Вы не помирали, Эльдар Александрович, у вас был хороший шанс починить поломку.

— Вот именно. Был. И ты мне его показал. — Он задумчиво покачал головой и вздохнул. — Другие что, думаешь, не говорили мне? «Бросай курить, бросай курить!» А нет бы как ты, четко сказать, успокоить, объяснить…

— Так я врач, — пожал я плечами. — Рефлекс.

— Рефлекс, — повторил он. — Хороший рефлекс. Правильный.

Мы посидели молча. Где-то каркала ворона, издеваясь над Танюхой. Соседка делала болгарские выпады, поставив одну ногу на скамейку.

— Курить бросили? — спросил я, хотя и так знал ответ.

— А то. Да и какой дурак после такого курить будет? — выдал риторический вопрос он, разводя руками. — Но е-мое, первую неделю чуть с ума не сошел, руки не знал куда девать. Все порывался стрельнуть у кого… На стену лез, так курить хотелось!

— А сейчас?

— Честно? — спросил он, посмотрев мне в глаза, и снова тяжко вздохнул. — Очень хочется! Скажи, Сергей, это всегда теперь так?

— Не-не-не, Эльдар Александрович. Вы уже самое сложное прошли. Вообще, все от стажа зависит, кто-то вообще ничего особенного не испытывает и не страдает. Но, в целом, многочисленные отзывы бывших курильщиков говорят, что продержаться нужно примерно сто дней. А потом они даже не вспоминают. И не тянет.

— Эх… — протянул дед. — Жена моя, царство ей небесное, всегда говорила: брось. А я ей: отстань, мое дело. Вот и додымился.

— Сейчас главное режим соблюдать, Эльдар Александрович. Лекарства по расписанию принимать.

— Пью. Пью! Таблеток горсть утром и вечером. Противно, но жить хочется.

— Так они вам и правда жизнь спасают. Наверняка выписали что-то от давления, от тромбоза и для снижения холестерина. Антибиотики уже пропили, скорее всего? Шея не болит?

— Уже нет.

— Ну вот видите. Скоро снова начнете жить, причем как новенький. Главное, не возвращайтесь к этой никотиновой отраве. Она при каждой затяжке спазмирует сосуды, понимаете? Вредно это.

Я поднялся со скамейки.

— Мне бежать надо, Эльдар Александрович. Рад, что у вас все хорошо.

— Подожди.

Он тоже поднялся, тяжело опираясь на трость, и протянул мне руку, крепко пожал.

— Спасибо, Сергей. Серьезно.

— Не за что.

— Есть за что, — замотал он головой, не отпуская мою руку. — Ты мне жизнь вернул! Если что-то будет нужно — скажи. Я человек небогатый, но связи кое-какие остались.

— Связи?

— В налоговой, — лукаво ухмыльнулся дед. — Инспектором был, потом начальником отдела. Много чего видел, много кого знаю. Если надо кого-то проверить или, наоборот, чтобы не проверяли — обращайся.