Игры Ариев. Книга шестая (СИ) - Снегов Андрей

— Без рун ты сдохнешь с гарантией, а с ними можешь побороться за собственную жизнь, — пояснил я, подавив раздражение.

Раздражение было направлено не на Алексея, а на мир, который не оставляет места для идеализма. На Империю, которая перемалывает своих детей, как жернова перемалывают зерно. На руны, которые требуют крови, чтобы одарить силой.

— Ты такой же удов идеалист, каким и я был когда-то, и тебе, как и мне, был нужен толчок. Был нужен тот, кто заставит подняться на первую ступень рунной лестницы. Я сделал это — можешь не благодарить!

Я произнес последнюю фразу с горькой иронией, которая удалась мне значительно лучше, чем предыдущая шутка в лимузине. За этой иронией скрывалась правда, которую я не хотел произносить вслух: я заставил Алексея убить человека не ради его блага. Я заставил его убить, потому что мне нужен был рядом рунник, а не безрунный арий.

— А если я не хочу подниматься по этой удовой лестнице⁈ — закричал Алексей, растеряв самообладание, с болью, которая копилась внутри слишком долго. — Мне каждое утро не бабы снятся, а кошмары, понимаешь⁈ Я вновь и вновь рублю голову этому бедолаге! Каждую ночь, Олег! Каждую удову ночь! Я вижу его шею, вижу сверкнувший клинок в своих руках, вижу, как кровь хлещет на камни, а голова катится и ударяется о прутья решетки. Я просыпаюсь с криком и не могу заснуть до рассвета, потому что боюсь снова увидеть это!

Хладнокровие как ветром сдуло, и передо мной снова появился эмоциональный и подвижный как ртуть парень. Маска рассудительного собеседника, которую он носил весь день, раскололась, как ледяная корка на весенней реке, и из-под нее хлынуло все то, что Алексей так старательно прятал — страх, отчаяние и отвращение к самому. В его глазах стояли слезы, а лицо было искажено гримасой ненависти.

Я знал это чувство. Знал так же хорошо, как знают старого врага. Мои первые убийства на Играх Ариев преследовали меня точно так же — навязчивые и неотвязные. Каждую ночь я видел лица убитых — их глаза, расширенные от ужаса, их рты, раскрытые в беззвучных криках, их руки, тянущиеся ко мне в предсмертных жестах — то ли за помощью, то ли за отмщением.

Со временем кошмары поблекли — не исчезли, а именно поблекли, как выцветают старые фотографии на стене. Лица убитых утратили четкость, крики стали тише, а кровь потеряла свой алый цвет, превратившись в бурые пятна на ткущемся гобелене памяти. Руны делали меня сильнее и черствее одновременно, сохраняя рассудок в добром здравии.

— У тебя нет выбора, понимаешь? — без тени сомнения заявил я.

Мой голос прозвучал убежденно и твердо. Я говорил так не потому, что не чувствовал боли Волховского, а потому, что знал: сочувствие сейчас — худшее, что я могу ему дать. Сочувствие размягчает, расслабляет и убаюкивает ложным ощущением безопасности. А Алексею нужна была правда — жесткая и неудобная, но спасительная.

— Если ты хочешь, чтобы я был рядом, то должен принять неизбежное…

Я выдержал паузу. Длинную, тяжелую, заполненную только свистом ветра в развалинах и далеким карканьем ворон, кружащих над крышами Изборска. А затем произнес слова, которые планировал произнести давно — слова, ради которых, возможно, и затеял эту поездку.

— В подвалах тебя ждет еще пара смертников…

Услышав последнюю фразу, Алексей вздрогнул. Вздрогнул всем телом — резко, судорожно, словно через него пропустили электрический разряд. Его глаза сузились, зрачки превратились в черные точки, а на скулах вздулись желваки, перекатывающиеся под кожей, как мелкие камни. Губы сжались в тонкую розовую линию — бескровную и бледную, похожую на шов, оставшийся после боевой раны.

Волховский смотрел на меня долго. Смотрел и молчал. Молчал так, как молчат перед прыжком в пропасть — когда решение уже принято, но тело еще не подчинилось разуму, и между намерением и действием простирается вечность.

Я отвечал ему тем же — смотрел в глаза, не мигая, и надеялся, что не увижу слез. Ведь арии не плачут. Почему моими верными друзьями становятся только эмоционально неуравновешенные плаксы? Мысль мелькнула и тут же погасла, задавленная другой, иррациональной: если парень разрыдается, то в будущем предаст меня. А если нет — то будет верен до конца.

— Я останусь с тобой, — тихо сказал Волховский, нарушив затянувшееся молчание.

Он упрямо смотрел мне в глаза и изо всех сил сдерживал слезы. Они предательски блестели на ресницах — тяжелые, крупные, готовые сорваться при малейшем движении. Его нижняя губа едва заметно подрагивала, а руки были сжаты в кулаки.

Я обнял парня за плечи и рывком прижал к себе, чтобы остаться в неведении — заплакал он или нет.

Глава 17

Моя новая стая

Псковская зима — долгая, беспощадная и холодная, была похожа на осаду, которую ведет терпеливый и безжалостный враг. Враг, у которого не кончаются ни силы, ни время, ни снаряды из колючего льда и промозглого ветра.

Снег, мороз и непрекращающаяся, вечная метель. Солнце, спрятавшееся за густыми низкими тучами, похожими на грязную овечью шерсть. Потребность увидеть его, как и к концу каждой зимы, ставшая буквально физической. Тупая, ноющая тоска, поселившаяся где-то в груди, между ребрами, словно вечный холод пробрался внутрь и свернулся там клубком, отказываясь уходить.

Ветер выл над казарменным двором, швырял в лицо снежную крупу, и мелкие ледяные кристаллы впивались в обнаженную кожу, оставляя на ней россыпи крохотных капель. Стены казарм — массивные, сложенные из серого гранита, были покрыты изморозью, блестевшей в тусклом свете зимнего утра, словно помутневший хрусталь.

Княжеская дружина в обновленном составе выстроилась на казарменном плацу. Несмотря на мороз, они стояли в снегу босиком и были раздеты до пояса: парням предстояла тренировка, на которой они должны были продемонстрировать умение сражаться и пользоваться Рунной Силой. Пар от разгоряченных рунной энергией тел поднимался над строем и тут же рассеивался, подхваченный порывистым ветром.

Я стоял перед бойцами с обнаженным торсом, широко расставив ноги, и чувствовал босыми ступнями обжигающий холод утоптанного снега. Мороз кусал обнаженную кожу, но одиннадцать рун, пульсирующих на запястье ровным золотым светом, не давали холоду проникнуть вглубь.

Наставник Гдовский кутался в зимний мундир справа от меня. Его обветренное, грубо высеченное лицо с глубокими складками, прорезавшими кожу от крыльев носа к уголкам губ, было спокойным и сосредоточенным. Пристальный взгляд серых глаз, цепкий и внимательный, скользил по строю, подолгу задерживаясь на каждом бойце. Его правая рука, затянутая в перчатку из толстой кожи, покоилась на рукояти меча. Десять рун на запястье были скрыты рукавом мундира, но их мощь ощущалась — ровная и устойчивая, подобная глубокому течению реки подо льдом.

Гдовский и Волховский-старший пытались убедить меня, что уподобляться рядовым дружинникам, щеголяя рельефным торсом — это дешевый популизм, но без особого успеха. Алексей, стоявший чуть позади и левее, вообще заявил, что я веду себя как мальчишка, который хочет понравиться новым одноклассникам.

Мой адъютант был недалек от истины — я не хотел противопоставлять себя парням, и дело было вовсе не в показном панибратстве. Мне было восемнадцать — примерно столько же, сколько и большинству из них. Разница была лишь в количестве рун на запястьях и в том, что я сидел на троне, а они стояли в строю. Но эта разница не давала мне права кутаться в теплый мундир, пока они мерзнут. Я апостольный князь, и должен быть первым среди равных — но не более того. Меня учил этому отец. Настоящий отец, не тот, чью фамилию я был вынужден носить.

Княжеская дружина изрядно приросла числом за счет новых ариев. Все шестьдесят бойцов были чистокровными ариями и прошли через Игры. Их отцы неохотно расстались с молодыми бойцами, но деться им было некуда — старики наконец приняли мою власть.

Каждый из двадцати трех зависимых Родов прислал по два рунника — именно столько я потребовал на площади после казни мятежников. Еще четырнадцать человек были из прежнего состава гвардии.