Восхождение Плотника. Том 5 (СИ) - Панарин Антон

— Ты сдохнешь вместе со мной. — прохрипела Мара. — Во славу Чернобога.

Из её рта хлынула густая тьма, которая тут же ворвалась в мои ноздри, рот, уши, затопила весь мир погрузив его в непроглядную ночь. Я ощутил, как тело бьётся в судорогах, как ноги подламываются и колени ударяются о мёрзлую землю, а руки безвольно выпускают топор.

Тьма заполнила всё. Исчезли звуки, лес, даже моё тело полученное от прежнего Ярого. А в следующую секунду меня поглотило падение через бесконечный бездронный колодец, заполненный лишь чернотой и холодом.

Подобное падение я уже переживал однажды. Когда трухлявая балка подломилась под ногами на крыше деревянного особняка, и мир закрутился. Тогда в голове пронеслась идиотская мысль про тех, кто строил на века.

Я услышал электронное попискивание, от которого по рукам побежали мурашки. Пульсоксиметр, я знаю этот звук, потому что слышал его в девяносто втором, когда навещал Степаныча в кардиологии после первого инфаркта. Короткие ритмичные писки, каждый из которых подтверждает, что сердце ещё бьётся.

Потом пришел запах хлорки и спирта, от которого защипало в ноздрях. Больничный запах, который невозможно спутать ни с чем другим.

Я резко попытался встать, но тело запротестовало одарив меня волной боли. Боли, которая не шла ни в какое сравнение с тем что я ещё секунду назад испытывал сражаясь с Марой. Открыв глаза я увидел старческие руки запутанные в проводах и трубках. От резкого движения что-то запищало с тыльной стороны ладони. А, понятно. Это дёрнулась игла капельницы, которую я едва не вырвал с мясом.

Над головой белел плоский гладкий потолок с квадратными плитками и встроенным светильником, залитым матовым пластиком. Ни закопчённых брёвен, ни мха между венцами, обычный потолок двадцать первого века, от одного вида которого у меня перехватило горло.

Палата была небольшой, на одну койку. Справа стоял стул, а на стуле спал Андрюха. Стажёр скрючился в неудобной позе, уронив голову на грудь, а руки свесились по бокам. Под глазами тёмные круги, подбородок зарос недельной щетиной, а на коленях лежал смартфон грозивший рухнуть на пол в любую секунду.

Я пошевелил пальцами на руках, потом на ногах. Всё работало, хотя мышцы ощущались ватными и непослушными. Дряхлое немощное тело шестидесятивосьмилетнего архитектора-реставратора, пролежавшее без движения чёрт знает сколько времени. Не двадцатилетнее тело хранителя священной рощи, а именно что тело старой развалины.

Телефон наконец упал с Андрюхиных колен и шлёпнулся на пол. Стажёр вздрогнул, поднял голову, проморгался и несколько секунд таращился на меня. Его зрачки расширились, рот раскрылся, и Андрей вскочил со стула опрокинув его.

— Иван Петрович! — заорал он, и голос его взвился до фальцета. — Вы очнулись! Наконец-то! Слава богу!

Он разрыдался, здоровый мужик стоял посреди больничной палаты и плакал навзрыд, размазывая слёзы по небритым щекам тыльной стороной ладони. Плечи его тряслись, а из открытого рта вырывались судорожные всхлипы вперемежку с бессвязными словами, из которых я разобрал только «два месяца» и «врачи крест поставили».

— Два месяца, Иван Петрович, — выдавил Андрей, утираясь рукавом и шмыгая носом. — Вы в реанимации провалялись два месяца. Врачи уже отключать хотели, говорили, что безнадёжный случай, что мозг не восстановится. А я не дал, точнее дал, на лапу главврачу, ну он и оставил вас под аппаратами ещё на квартал. Я каждый день приходил! Каждый день сидел у вашей койки и верил, что очнётесь. Маринка, жена моя если помните, так вот она материла меня на чём свет стоит. Мол ипотека горит, а я лишнюю копейку на ваше содержание отдаю. А как иначе? Вы ведь… Это ведь всё из-за меня. Если бы я тогда не полез без страховки…

Он снова захлебнулся и замолчал, хватая ртом воздух. Я смотрел на него и не мог собрать мысли в кучу, потому что в голове одновременно существовали два мира. Белая больничная палата с пищащими датчиками и заснеженная поляна с двенадцатью белыми дубами, у корней которых лежит русоволосая девушка с застывшей улыбкой на губах.

— Да, — обронил я, и собственный голос показался хриплым и чужим. — Спасибо, Андрей. Можешь идти. Я хочу отдохнуть.

Андрей замер с мокрым лицом и недоумением в глазах, видимо, ожидал прощения или ещё чего-то. Он помялся, переступил с ноги на ногу, подобрал опрокинутый стул и поставил его на место.

— Я завтра зайду, — тихо пообещал он, направляясь к двери. — Врачу на посту скажу, что вы очнулись. Наши все обрадуются, когда узнают что вы…

— Андрей, — перебил я. — Иди.

Стажёр кивнул и вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Шаги его затихли в коридоре, и наступила тишина, нарушаемая только мерным писком монитора, отсчитывающего удары моего сердца.

Я содрал с пальца датчик, отклеил от груди электроды, а следом вытащил иглу капельницы из вены. Монитор тут же зашёлся тревожным писком, рисуя на экране плоскую линию вместо кардиограммы, но мне было всё равно. Я сел на край кровати, свесив ноги, и уставился на свои руки.

Старческие руки с набухшими венами и сухой пергаментной кожей, покрытой пигментными пятнами. Не широкие мозолистые ладони двадцатилетнего плотника, а руки старика, которому место в санатории, а не на крыше аварийного особняка.

— Неужели всё это было сном? — Произнёс я вслух, и голос дрогнул на последнем слове.

Палата молчала, за окном серело зимнее утро, фонари на больничной парковке ещё горели тусклым жёлтым светом, а по стеклу ползли капли конденсата. Обычное утро обычного города на Дальнем Востоке, в котором нет ни волколаков, ни кислотных слизней, ни всех кто мне был дорог в Яриловке. А самое главное тут нет Златы…

Я поднял глаза и посмотрел на оконную раму. Стандартный белый пластиковый стеклопакет с двойным уплотнителем и поворотно-откидной фурнитурой. Но подоконник был деревянный, из клееного соснового щита, покрытого лаком.

Казалось бы, обычный подоконник, но там, где лак слегка облупился, я увидел зеленоватые линии. Тонкие, едва различимые, они бежали вдоль волокон древесины, складываясь в узнаваемый рисунок. Линии критического напряжения, точки сечения, по которым древесина расколется при минимальном воздействии.

Ноги подкосились, когда я встал с кровати, и пришлось ухватиться за спинку, переждав головокружение. Пол под босыми ступнями был холодным, больничная рубашка задралась на спине, но мне было не до неё. Я доковылял до подоконника, опираясь на стойку капельницы и протянул руку к дереву.

Прежде чем коснуться, я заглянул в правый верхний угол зрения, туда, где раньше мерцали золотистые строчки с цифрами. На периферии проступило тусклое расплывчатое свечение, и я с трудом его разглядел.

«Текущий запас живы: 12 единиц.»

Жалкие двенадцать единиц, но они были. Жива никуда не делась, система никуда не делась, и зеленоватые линии на подоконнике светились ровно, ожидая прикосновения. Либо я выжил из ума и увиденное мной в коме до сих пор дурачит мой разум, либо…

Я положил ладонь на торец подоконника и направил остатки живы в одну из линий сечения, самую крупную, идущую поперёк волокон от левого края к правому.

Дерево хрустнуло, и трещина прошла ровно по линии, раскроив клееный щит пополам с хирургической точностью. Левая часть подоконника отвалилась и грохнулась на линолеум.

— Не сон, — прошептал я, и пальцы сжались на краю расколотого подоконника. — Это был не сон.

Я вышел из палаты, дошел до развилки коридора и увидел бегущую в мою сторону медсестру.

— Реанимация! Срочно! У нас остановка сердца в пятой палате! — голосила девица в белоснежном халате.

Я же пошел дальше, не обращая на неё внимания. Линолеум холодил ступни, флуоресцентные лампы на потолке жужжали и подмигивали, создавая мертвенное белое освещение, от которого хотелось зажмуриться. Добравшись до лестницы я пошел вверх. Шаги давались с трудом, ведь я и по ровной поверхности едва мог ходить, а вот подниматься было и вовсе сложно.