Рыцари Эволюции (СИ) - Каин Константин

Он ушел, так и не объяснив, кого имел в виду. Сэту снова стало не по себе — так бывало всегда, когда Чджа касался тем, которые Сэт не понимал, а куратор явно знал о них намного больше, чем говорил.

Лук вышел в первом же раунде против старшего, и Сэт смотрел его бой, стиснув кулаки, потому что знал, чего этот выход стоил нескладному Луку.

Шансов у Лука не было, и это понимали все, включая его самого. Против него поставили опытного бойца с третьим кю. Тот шел на дрожащего парня из седьмого корпуса с ленивой уверенностью, ожидая легкой победы. Но Лук не сбежал. Для него это было пределом возможностей — просто остаться на месте. И он справился: вышел бледный, весь в дрожи, встал и выдержал первый удар, потом второй, но не отступил. Его трижды сбивали с ног, и трижды он поднимался — медленно, неуклюже, загребая песок руками. Он вставал, потому что помнил слова Сэта и Юки: если придется проиграть, проигрывай стоя.

Он проиграл — системы отметили его поражение быстро и буднично, и трибуны, заскучав, уже отвернулись к следующей паре. Но Лук ушёл с песка иначе, чем уходят проигравшие, — он ушёл, держа спину прямо, насколько умел, и на нескладном лице его, разбитом, было то, чего Сэт не видел там никогда: не победа, до победы было бесконечно далеко, а то, что для такого, как Лук, стоило дороже. Он сам себя не предал. Вышел, не сбежал, устоял ногами в той дрожи, в какой жил всю жизнь.

— Видал? — выдохнул он, доковыляв до своих, и голос у него срывался не то от боли, не то от чего-то ещё. — Я не убежал, Сэт. Я боялся, что убегу, а не убежал.

— Видал, — сказал Сэт, сжав ему плечо, и не нашёл других слов, потому что других и не было: Лук сегодня сделал то, на что у самого Сэта ушло восемнадцать лет, — вышел из тени на свет и не сломался, хоть и не умел ничего больше.

— Ты теперь сильнее половины своего курса, — сказала Юки тихо, прикладывая к его ссадине лёд неловкими движениями. — Не Ундом. Тем, что вышел. Половина курса в жизни не выйдет на тот песок, побоится. А ты вышел и встал. — Она помолчала. — В F7 это и значит — «горды этим». Не тем, что победили. Тем, что вышли, когда могли спрятаться.

Токей, латавший Луку рёбра, фыркнул, но фыркнул тепло:

— Слыхал, герой? Так что не реви тут от счастья, кровь сглатывай, я тебе губу зашиваю. — И, уже Сэту, тише, повертев дедову бусину: — Хороший он, наш Лук. Дурак дураком, а ведь вышел. Я вот целитель, мне на тот песок и вовсе не надо, а посмотрел на него — и стыдно стало, что сам ни разу так не страшился и не побеждал страх, потому что мне-то страшиться нечего, меня в бой не ставят. Каждому свой подвиг, выходит. У Лука — выйти. У тебя — не остаться проигравшим. У меня — не дать вам после боя развалиться.

Сэт глянул на друга и опять, в который раз, поймал тот тёплый толчок под рёбрами: каждый из них нёс свою долю, и доля Лука — нелепо, гордо устоять под чужими ударами — была не меньше прочих.

Юки вышла позже и тоже проиграла, но проиграла так, что Сэт подался вперёд вместе со всей трибуной. Противник ей достался рослый, уверенный, из вторых кю. Он пошёл добивать мелкую резервационную девчонку с первого же размена — и ладонь его прошла сквозь то место, где Юки только что стояла. Не мимо — сквозь: Сэт видел тем, другим зрением, как её мерцающее, истаивающее течение на миг просто перестало быть, и удар, наведённый точно, соскользнул, не найдя цели. Парень ударил снова — и снова цель ускользнула — он злился, бил размашистее, а маленькая Юки стояла посреди его ударов, испуганная, неумелая, почти не отвечая, и то пропадала, то снова появлялась — как отражение, если тронуть воду. Эта зыбкость, всю жизнь бывшая проклятием, на белом песке вдруг обернулась почти грозной защитой. Она всё равно проиграла — была пока слишком слаба, слишком неопытна, — но по трибунам прошёл недоумённый шёпот, а куратор Боли Синкай на возвышении наклонился вперёд и назад уже не откинулся. Сэт, глядя на неё, подумал, что мерцание Юки — никакой не изъян: оно из того, чему пока нет имени, как не было имени его огню, и однажды, может статься, оно окажется куда важнее, чем выглядит теперь. Синкай долго смотрел ей вслед, и в усталом лице профессора было то же, что мелькало, когда он глядел на Сэта, — узнавание чего-то, о чём он думал по ночам и боялся произнести вслух. Сэт заметил это и отложил на потом, к прочему, чему пока не находил места.

За Лиссой он следил украдкой, через всю чашу арены, и следил не глазами.

Она шла по своей стороне сетки, как идёт по родовому танцу та, кого учили этому с трёх лет: чисто, точно, без единого лишнего движения, скупо двигаясь, обходя соперников скоростью, какой не было ни у кого из молодых, — однажды Сэт увидел, как чужой удар пришёл туда, где ещё стояла в воздухе красная волна её волос, а самой Лиссы там уже не было. Наследница Наоке представляла клан безупречно — и при этом, Сэт видел чутьём, дралась иначе, чем учили её родовые наставники. В ней появились чтение и сомнение, обращённое в силу. Она не просто была быстрее — она знала, куда направлять свою скорость, видела дыры противника прежде, чем те открывались, и Сэт с тихой гордостью узнавал в этом своё, то, чему учил её у воды, как она учила его турниру. Они готовили друг друга. Теперь оба шли по разным краям одной сетки к той точке, где должны будут встретиться.

Дзёген смотрел её бои с высокой клановой ложи, прямой, каменный, и лицо его не выражало ничего. Его выдавали руки: сухие пальцы, сцепленные на перилах, белели на каждом размене и разжимались только с горном. Сэт, научившийся читать стариков не хуже бойцов, видел: наставник следил за каждым движением своей девочки с тем напряжением, в котором страх мешался с надеждой, какую он не смел назвать вслух. Он хотел, чтобы она дошла, он сам это сказал, — и при том он же привёз сюда жениха и приговор на случай, если у Лиссы ничего не выйдет.

Хидэо, жених, сидел рядом со стариком — скучный и прямой, как полагается старшей ветви. Сэт пригляделся к нему один раз, ненадолго: не злодей, не глупец, просто человек, которому с детства назначили Лиссу, как назначили Лиссе его, и который, кажется, и сам тяготился этой назначенностью, хоть и не смел её оспорить. Глядя, как невеста летает по арене, отрезая соперников родовой скоростью, Хидэо не сиял женихской гордостью — он смотрел растерянно, как смотрит человек, начавший подозревать, что-то, что ему обещали как тихое сокровище, на деле живое, дикое и его не хочет. Сэту вдруг сделалось почти жаль скучного достойного Хидэо: тот, как и все они тут, был пешкой крови, только пешкой смирной, не выучившейся хотеть, и оттого обречённой проиграть, чего бы ни решила арена.

А Джеймс Съенто-Пачин шёл по сетке так, как привык делать всё, — спокойно, чисто и без пощады. Он не красовался, как Кант. Он не давил, как Сила. Он побеждал расчётом, холодным и точным, выводя соперников из равновесия прежде, чем те успевали ударить. А победив, сходил с песка с тем же равнодушием, с каким выходил. Дважды его бесстрастный взгляд через всю чашу находил Сэта, и в этом взгляде не было ни злости, ни вызова — было то ровное внимание, с каким смотрят на работу, которую осталось завершить. Он не торопился к Сэту по сетке и не избегал его. Он знал, что они сойдутся, как знает игрок, что доведёт партию до мата, и копил, считал, ждал — единственный во всей чаше, кого Сэт не мог прочесть до дна, потому что у Джеймса, в отличие от Гранда, не было ни массы, ни напора — только голова, холодная и закрытая, как сейф.

Гранд из дома Кёва ждал Сэта в третьем раунде, как и рассчитала Судзу.

Он был громаден — не просто крупен, а громаден, как бывают громадны те, кто всю жизнь шёл Путём Силы, наращивая мощь и глуша отдачу, чтобы рост не упирался в боль. Старший дан, на две головы выше Сэта и вдвое шире, он вышел на песок под рёв своего дома, не глядя на противника, потому что смотреть на бесклановую мелочь было ниже его достоинства. Он привык, что перед ним расступаются. Он привык ломать.