Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий

В переводе с графского это значило, что Перловы скорее закопают серьги, чем дадут другим искать с их помощью своё. Так они и сидели многие годы: с ключами и без единой двери, которую согласились бы отпереть друг для друга. Часы к тому же скорее всего экранировали силу спавшей до недавнего времени Лавки.

Вот тебе и тайное общество, настолько погрязшее во внутренних распрях, что не смогло отыскать за столетия то, что я нашел в первые пару месяцев в этом мире. Когда аплодисменты сошли на нет, мне, по всем законам жанра, было предоставлено ответное слово. Я вышел на середину и взял паузу, дав залу разглядеть меня как следует.

— Господа. Я в вашем кругу человек новый и говорить буду как новый: коротко и по делу. Мне не нужно долго слушать вас, чтобы понять: к большому сожалению для всех, и меня в том числе, за многие годы в этом зале накопилось множество конфликтов. Старые обиды, новые деловые разногласия, семейные распри — все это невозможно куда-то деть и просто отмахнуться — я это понимаю тоже. Но, как я и сказал, среди вас я новый человек. И у меня нет никаких предпочтений или, наоборот, антипатий. Если вам понадобятся мои услуги — приходите ко мне, если захотите что-то предложить мне, как деловому партнеру — приходите тем более. Насколько я успел понять, Хозяева Граней в вашей Ложе — далеко не последние люди. — По залу прошёл короткий смешок, и я переждал его. — Так давайте сделаем так, чтобы Ложа Грани в прекрасном городе Грозове, в котором, так уж получилось, появился новый Хозяин Изумрудной Грани, начала постепенно избавляться от всех противоречий, чему я постараюсь всячески способствовать. — Это был пряник, но, пожалуй, стоило показать и кнут. — Но хочу вас предупредить. Мое обещание радушия не означает, что это радушие будет сохраняться несмотря ни на что. И, если что, я буду полностью готов начать уже собственный конфликт с тем, кто посчитает, что моя молодость и неопытность могут стать причиной относиться ко мне несерьезно.

Секунду зал молчал. Потом захлопали, и захлопали уже не вежливо, а всерьёз. Правда, многие из них в этот момент скорее всего посмеивались над наивностью молодого парня, посмевшего так нагло говорить подобные вещи в лица акулам Грозова. Что же, посмотрим.

[Аплодируют. А мне почему-то захотелось пересчитать ложки.]

Да, Лад. Прекрасно тебя понимаю.

Официальная часть растворилась в фуршете, и общие любезности тут же начали отвердевать в конкретные дела. За год Лавка нажила в городе имя, и публика, как выяснилось, шла на вечер с готовым домашним заданием: справки обо мне навели все.

— У меня от деда шкатулка с секретом, никто вскрыть не берётся…

— Партия охранных контуров для конторы, двадцать штук, сроки не горят…

— У нас в имении орга́н, представьте, с тысяча сотых…

Я раздавал обещания посмотреть, записывал имена и чувствовал, как вокруг меня за один вечер нарастает сеть, какой иной мастер не наживает за десять лет. Каждая нитка этой сети была одновременно заказом и поводком, и я старался брать нитки так, чтобы заказов выходило больше, чем поводков.

Сквозь толпу ко мне пробилась пожилая дама с изумрудной брошью у горла, маленькая, прямая, с молодыми тёмными глазами.

— Верещагина, Аделаида Кирилловна, — сказала она и взяла меня за руку обеими руками, по-родственному. — Род Смарагдовых, голубчик, наш с вами род! Дайте-ка я на вас посмотрю. — Посмотрела, и глаза у неё заблестели. — Сорок лет я в Ложе. Сорок лет наш род ходит на эти вечера смотреть, как чествуют чужие находки. Я уж не чаяла дожить. Спасибо, что нашлись, Пётр Алексеевич. Вы кушайте, тут стерлядь хороша, и держитесь меня: я вам про всякого здесь расскажу такое, чего вам сам про себя не расскажет никто.

Она просидела при мне с полчаса, и щебет её стоил иного досье.

— Вон тот, с аквамарином, это Лапин, он Дольскому должен столько, что здоровается с ним раньше, чем тот войдёт. А эти две дамы в жемчугах друг с другом восемь лет не разговаривают, обе из-за места в правлении, и обе на него так и не сели… Кушайте, кушайте, я вам не мешаю.

Я кушал, слушал и мотал на ус.

Второй изумруд представляться не подошёл. Он стоял поодаль, у колонны: сухой господин лет пятидесяти, носил перстень с зелёным камнем на правой руке, бокал держал в левой, и смотрел на меня поверх него долгим, нехорошим взглядом. Когда нас случайно свело у стола, он слегка поклонился и отошёл к своей колонне.

— Это Тенишев, Олег Глебович, не обращайте внимания, голубчик, — шепнула Верещагина, проследив мой взгляд. — Он большой сторонник одного из Старейшин, так что вы ему как кость поперек горла. Но не переживайте, он безобидный. А вон там…

К концу вечера я знал Грозовскую Грань едва ли не лучше, чем иной её член. И чем яснее становилась картина, тем меньше она мне нравилась: слишком многим я тут был нужен и слишком по-разному.

Гости начали разъезжаться, когда ко мне неслышно подошёл распорядитель.

— Его сиятельство просит вас задержаться, — сказал он вполголоса. — На два слова.

Два слова граф говорил в отдельном кабинете, при коньяке, к которому сам не притронулся. Залесский усадил меня в кресло напротив, сел сам, и кресло под ним основательно охнуло.

— Говорить буду прямо, Пётр Алексеевич, без светской пудры, вы человек дела и я человек дела. — Он сцепил пальцы на животе. — Сегодня вам надавали просьб и обещаний на год вперёд. Я хочу, чтобы моё дело вы сделали первым.

— У очереди, Сильвестр Аркадьевич, есть начало, — сказал я. — И в начале её стоят те, кто обратился раньше. Чем вы намерены брать: чином или ценой?

Граф усмехнулся одними глазами.

— Ценой. И цена моя такая, какой вам никто здесь не даст. — Он подался вперёд, и кресло охнуло снова. — К вам поедут знакомиться столичные Старейшины Грани Изумруда. Собственно, они уже поехали, так как о перстне им уже сообщили. И вы пойдете на эту встречу слепым: вы не знаете ничего о них. А я знаю. Сделайте моё дело первым, и перед их приездом вы будете знать о них всё, что знаю я: чего ждать, чего опасаться и о чём они вам не скажут ни при каких обстоятельствах.

Вот, значит, как. У сегодняшнего радушия имелось дно, и хозяин дома только что, не торгуясь, показал мне его краешек: сам факт, что о Старейшинах надо знать, «чего опасаться», стоил всех вечерних улыбок.

— Хорошо, согласен, — ответил я. — Что за дело?

— Не здесь. — Граф поднялся, давая понять, что разговор окончен. — Приезжайте ко мне в поместье. Скажем, через три дня, я пришлю адрес и подорожную. И вот ещё что, Пётр Алексеевич. — Он посмотрел на меня своими маленькими цепкими глазами, и взгляд этот был уже без всякой усмешки. — Дело может оказаться опасным. Подготовьтесь как следует. И я говорю это не для красного словца.

Глава 21

Предупреждение графа я принял всерьёз: человек с такими глазами не пугает для удовольствия. И утром я уже сидел в кабинете у Жарова.

— Мне нужно оружие, Марк. И защита. Еду на несколько дней за город по одному частному делу. Сам не знаю, чем оно обернется.

— За город, значит. По частному делу. И дело такое, что просишь у МОЛОТа оружие. — Жаров побарабанил пальцами по столу. — Рассказать, конечно, не можешь.

— Дело чужое. Чужих дел не пересказываю.

— Угу. — Он встал, отпер железный шкаф в углу и принялся выкладывать на стол. — Как консультанту, я могу выдать, но под расписку, с возвратом. И ещё, если из этого придётся стрелять по людям, я хочу узнать об этом от тебя, а не из сводки. Договорились?

— Договорились.

Он мне доверял, а потому лишних вопросов не последовало. Знал, что я не стану использовать оружие из-за пустяка или нарочно кому-то вредить.

На стол легли две вещи. Первая походила на короткий тяжёлый пистолет, только без ствольного отверстия: вместо него тускло светилась линза.

— Манапистолет. Бьёт сгустком чистой маны. По человеку это как оглоблей поперёк груди: сшибает, глушит, кость, может, сломает, но не более. Заряд на двенадцать выстрелов. После разрядки магазин восстанавливает ману сам за несколько часов, но запасных магазинов я тебе не дам. Взводится вот так. — Жаров показал, я повторил. Рукоять легла в ладонь непривычно: за восемьдесят без малого лет жизни оружия я в руках почти не держал. — Вторая вещь.