Я подошла к печи. Это было первое, что нужно сделать. Сердце должно биться.
Положила ладони на холодные, шершавые кирпичи. Закрыла глаза. Глубоко вдохнула, концентрируясь, собирая остатки воли. Серебряные шрамы на груди отозвались привычным теплом, но слабым, едва заметным. Я не стала черпать силу из себя — я была пуста, как пересохший колодец. Я потянулась к самому дому, к спящим лей-линиям, что проходили под фундаментом, к остаточной магии, которой были пропитаны эти стены за годы работы отца и моей жизни здесь.
— Просыпайся, — шепнула я, посылая импульс. — Я вернулась. Мы вернулись. Ну же, родная…
Искра сорвалась с пальцев, ушла в кладку.
Секунда тишины. Другая.
А потом тихий, нарастающий гул, идущий из самых недр. Щелчок где-то в глубине дымохода, словно кто-то щелкнул пальцами. В топке, словно сам по себе, без дров и огнива, занялся огонек. Сначала робкое, синеватое, потом всё ярче, оранжевее, веселее. Стрелки на манометрах дрогнули, сдвинулись с мертвой точки и поползли вверх. Кирпичи под ладонями начали теплеть, наливаясь жизнью.
Печь вздохнула, выбросила облачко пара через клапан с шипением и загудела ровно, уверенно, как сытый кот.
Я улыбнулась, чувствуя, как по щекам текут слезы.
Подошла к тестомесу. Коснулась его холодного бока, смахнула слой пыли.
— Вставай, лежебока. Хватит спать, пора кормить гостей.
«Толстяк» вздрогнул всем корпусом. Внутри него застучали шестеренки, проворачиваясь со скрипом застоявшегося масла. Он издал звук, похожий на чихание, выпустил клуб пыли из вентиляции, и его массивные крюки медленно, с натугой провернулись. Латунный шарик на макушке подпрыгнул, ударившись о скобу: «Дзынь!».
Живой.
Я шла от одного к другому, как целитель обходит поле битвы, поднимая раненых.
«Жук-Крошитель» — щелчок по панцирю, и его ножи весело закрутились, сверкая в свете печи: Вжик-вжик-клац! Он пошевелил усиками-антеннами, словно приветствуя меня, и деловито пополз по полке.
Из-под раковины, гремя жестяным тазом, вылез «Паучок-Мойщик». Он казался обиженным, постукивал лапками по полу требовательно: «Где вода? Где мыло? Почему я сухой?».
— Сейчас, сейчас, маленький, — я открыла медный вентиль над раковиной. Трубы загудели, кашлянули ржавчиной, и вода, к счастью, потекла — гномы следили за общим водопроводом торжища.
И наконец, из-под стола выкатился «Ветошкин». Мой любимец, самый простой и самый преданный. Он смешно переваливался на трех ножках, его медная голова-котелок сияла даже под слоем пыли. Он подбежал ко мне, ткнулся в сапог, как щенок, и загудел, вибрируя всем корпусом.
Кухня наполнилась звуками. Гул, стук, скрежет, звон, шуршание, плеск воды. Механическая симфония жизни, лучшая музыка, которую я когда-либо слышала.
Я стояла посреди этого шума, и слезы катились по щекам, оставляя дорожки на грязном лице… я дома.
— Живой дом… — прошептала Марта. Она стояла в дверях, прижимая к себе Пенни, и смотрела на происходящее с благоговением, словно попала в храм. — Никогда такого не видела.
Лукас уже сидел на корточках перед «Ветошкиным», что-то шепча ему и пытаясь почистить его бок рукавом своей куртки. Механизм доверчиво подставлял бока.
— Ты устала, — Тара развернула меня к себе, заглядывая в глаза. — Посмотри на себя, ты сейчас упадешь.
— Я должна… приготовить ужин, — пробормотала я, пытаясь сделать шаг к кладовой. — Все голодные. Брокен, наверное, пришлет провизию, но…
— Нет, — отрезала орчанка тоном, не терпящим возражений. — Ты сядешь вот здесь, а мы приготовим.
Я опустилась на скамью, чувствуя, как ноги перестают держать. Силы совсем кончились, я выложилась до дна…
Марта тут же включилась в работу с деловитостью опытной хозяйки. Она нашла котелки, крупу, вяленое мясо. «Жук» радостно принялся кромсать овощи, которые нашлись в закромах (вялая морковь и лук, чудом сохранившиеся в холодном погребе). «Толстяк» требовательно гудел, прося муки для лепешек.
Через час кухня была наполнена ароматами еды, тепла и жизни. Мы сидели за большим столом, все вместе: я, Тара, Лукас, Сорен, Марта, Пенни и старики-техномаги, которые тоже подтянулись из башни, привлеченные запахом ужина и теплом. Грим сидел, блаженно щурясь на огонь в печи, Хорт спорил с «Толстяком», утверждая, что у того нарушена центровка вала, а механизм в ответ возмущенно пыхтел паром. Молчун сидел в углу, наблюдая за «Ветошкиным», и на его лице блуждала редкая, едва заметная улыбка.
После ужина Марта заварила мне самый горький отвар, который я когда-либо пила, но, возвращающий силы.
— Пей, — сказала она строго, ставя передо мной дымящуюся кружку. — И в постель.
Я выпила, поморщившись. Горечь обожгла горло, но тепло тут же разлилось по жилам, даруя покой.
Тара помогла мне подняться наверх, в мою старую спальню. Здесь тоже пахло пылью, но белье в сундуке оказалось сухим и чистым. Я рухнула на кровать, даже не раздеваясь, сил хватило только стянуть сапоги.
Голова коснулась подушки, и мир начал стремительно удаляться. Последнее, что я слышала — это скрип половиц в коридоре (Сорен, как всегда, остался на страже у двери) и тихий, успокаивающий гул печи внизу. Сердце дома билось ровно…
Глава 22
Меня разбудил теплый, обволакивающий и невероятно уютный аромат свежеиспеченного хлеба, смешанный с тонкими нотками корицы и топленого молока. Он просачивался сквозь щели в полу, поднимался к потолочным балкам и мягко щекотал ноздри, вытягивая меня из глубокого сна.
Я потянулась под тяжелым одеялом, ожидая привычного протеста от тела: ноющей боли в мышцах или того жуткого жжения в груди, где пролегли серебряные шрамы. Но тело молчало. Более того, оно ощущалось странно легким, словно кто-то за ночь разобрал меня на винтики, вычистил ржавчину, смазал лучшим маслом и собрал заново.
Я села на кровати. Солнце уже перевалило за полдень, заливая комнату густым, медовым светом. Пылинки лениво танцевали в лучах, и в этой тишине, нарушаемой лишь далеким скрипом вывески, было столько мира, что на секунду мне показалось: всё, что случилось — Башня, техномаги и побег было лишь дурным сном.
Но серебристая вязь на коже под воротом рубашки была реальной, как и голоса внизу.
Спустившись по лестнице, я замерла на пороге кухни, боясь разрушить открывшуюся мне картину. Это была идиллия, какую рисуют в книжках со счастливым концом.
За широким дубовым столом, болтая ногами, сидели дети. Пенни, уже не такая бледная, как вчера, обеими руками сжимала большую глиняную кружку с молоком, оставившую у неё над губой белые «усы». Лукас, отчаянно жестикулируя ложкой, что-то увлеченно ей рассказывал, видимо, приукрашивал наши приключения, потому что глаза у девочки были круглыми от восторга.
Рядом с ними, возвышаясь зеленой скалой спокойствия, сидела Тара. Орчанка орудовала маленьким ножичком, с ювелирной точностью срезая кожуру с яблока так, что та свисала одной длинной спиралью.
В углу у разогретой печи священнодействовал «Толстяк Блин». Мой верный тестомес пребывал в экстазе труда. Его массивные чугунные крюки погружались в упругое тесто с таким смачным, ритмичным звуком, что у меня самой желудок свело от голода. Латунный бок механизма был начищен до зеркального блеска, излучая мягкое тепло, а шарик-противовес на макушке подрагивал, словно кивал в такт невидимой мелодии.
А под ногами, лавируя между ножками стульев с грацией пьяного матроса, носился «Ветошкин». Мой маленький медный уборщик на трех ножках сегодня был в ударе. Его щетки вращались с тихим шелестом, охотясь за каждой, даже самой микроскопической крошкой. Он то и дело тыкался «носом» в сапог Тары, издавал обиженный механический скрип, разворачивался и мчался в другую сторону, сверкая надраенной спинкой.
Я прижалась плечом к косяку, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Это был мой дом. Живой, настоящий, пахнущий дрожжами, техническим маслом и старым деревом.
