Унесённые ветром - Митчелл Маргарет

– Но они же не знали, что это моя спальня.

– Они могли догадаться, а это ничуть не лучше. Душенька, так нельзя. Все станут о тебе судачить и скажут, что ты чересчур вольна в поведении. И потом, миссис Мерривезер прекрасно знала, чья это комната.

– И, конечно, расскажет всем мальчикам, старая кошка.

– Душенька, тише! Долли Мерривезер – моя лучшая подруга.

– Все равно она кошка… Ах, простите, тетя, не плачьте! Я забыла, что это моя спальня. Больше не буду… я… я только хотела посмотреть, как они уезжают. Мне так хотелось бы быть с ними.

– Душенька!

– Но это правда. Я до смерти устала сидеть дома.

– Скарлетт, обещай мне, что не будешь говорить таких вещей. Люди станут сплетничать. Скажут, что ты не питаешь должного уважения к памяти бедного Чарльза…

– Ах, тетя, не плачьте!

– Вот теперь я и тебя довела до слез, – всхлипнула Питтипэт с некоторым даже удовольствием, шаря в кармане юбки в поисках платка.

Твердый комок, стоявший у Скарлетт в горле, уступил наконец место слезам, и она зарыдала в голос – не из-за бедного Чарльза, как полагала Питтипэт, а потому, что последний скрип колес и смех уже затихали вдали. В комнату, шелестя юбками, вошла Мелани с тревожной складкой между бровей и щеткой в руках. Ее обычно аккуратные черные волосы, освобожденные от сетки, пушились вокруг лица мелкими завитками.

– Дорогие мои! Что случилось?

– Чарльз! – рыдала Питтипэт, с наслаждением отдаваясь собственной скорби и уткнувшись лицом Мелани в плечо.

– Ах, – прошептала Мелли, и ее губа задрожала при имени брата. – Будь храброй, милая. Не плачь. Ах, Скарлетт!

Скарлетт бросилась на кровать и зарыдала во весь голос – о своей ушедшей юности и о тех радостях, которые были у нее отняты. Она плакала с негодованием и отчаянием ребенка, который прежде слезами мог добиться чего угодно, а теперь понял, что они больше не помогут. Она уткнулась лицом в подушку и колотила ногами по стеганому покрывалу.

– Лучше мне самой умереть! – страстно выкрикивала она сквозь рыдания.

Перед таким бурным проявлением горя легкие слезы Питтипэт мгновенно иссякли, а Мелани метнулась к постели утешать невестку.

– Милая, не плачь! Подумай лучше, как сильно Чарльз тебя любил, пусть это тебя утешит. Подумай о своем дорогом ребенке.

Негодование из-за того, что ее совсем не понимают, смешалось в Скарлетт с горьким чувством отчужденности от всего живого, и у нее перехватило дыхание. Это было даже к лучшему, потому что, сумей она заговорить, из нее вырвались бы фразы, сформулированные в самых прямолинейных выражениях, – привычка, унаследованная от Джеральда. Мелани поглаживала ее по плечу, а Питтипэт тяжело и на цыпочках ходила по комнате, опуская шторы.

– Не смейте! – крикнула Скарлетт, вскинув красное, распухшее лицо от подушки. – Я еще не настолько мертва, чтобы вы уже опускали шторы, хотя с тем же успехом могла бы ею быть. Ах, да уйдите же, оставьте меня одну!

Она снова уткнулась в подушку, и после короткого шепота между собой обе женщины на цыпочках вышли из комнаты. Скарлетт услышала, как по дороге вниз Мелани тихо сказала тете:

– Тетя Питти, мне бы очень хотелось, чтобы вы не упоминали при ней о Чарльзе. Вы же видите, как это на нее действует. Бедняжка – у нее появляется такой странный взгляд, и я замечаю, что она изо всех сил старается не заплакать. Не надо делать ей еще тяжелее.

Скарлетт в бессильной ярости пнула покрывало, пытаясь придумать что-нибудь достаточно скверное, чтобы выразить свои чувства.

– Пропади все пропадом! – выкрикнула она наконец, и это принесло ей минутное облегчение.

Как может Мелани быть довольной тем, что сидит дома, совсем не веселится и носит траур по брату, когда ей всего восемнадцать? Мелани словно и не замечала, что жизнь проезжает мимо со звоном шпор.

«Да она просто тупая деревяшка, – думала Скарлетт, колотя кулаком по подушке. – И никогда не имела столько поклонников, как я, вот и не скучает по тому, чего лишилась я. И… и кроме того, у нее есть Эшли, а у меня… у меня нет никого!» И от этой новой муки она снова залилась слезами.

Так она и оставалась в своей комнате в мрачном расположении духа до самого вечера. Даже вид возвращающихся повозок, заваленных сосновыми ветвями, лианами и папоротниками, нисколько ее не приободрил. Все выглядели весело уставшими и махали ей, а она лишь вяло отвечала на приветствия. Жизнь казалась безнадежным делом и уж точно не стоила того, чтобы ее проживать.

Избавление пришло с самой неожиданной стороны: в послеобеденный час, когда дом погрузился в полудрему, к крыльцу подкатили миссис Мерривезер и миссис Элсинг. Пораженные столь неурочным визитом, Мелани, Скарлетт и тетя Питтипэт встрепенулись, поспешно застегнули лифы, пригладили волосы и сошли в гостиную.

– Дети миссис Боннелл слегли с корью, – с порога объявила миссис Мерривезер таким тоном, будто именно на миссис Боннелл лежала тяжкая вина за эту хворь.

– А сестер Маклюр срочно вызвали в Виргинию, – прибавила миссис Элсинг своим замирающим голосом, лениво обмахиваясь веером, словно ни это известие, ни что-либо иное в подлунном мире не имело ровно никакого значения. – Даллас Маклюр ранен.

– Какой ужас! – в один голос воскликнули хозяйки. – Бедный Даллас… неужели он…

– Нет. Лишь плечо задето, – отрезала миссис Мерривезер. – Однако стряслось это в самый неподходящий миг. Девушки спешат на север, дабы забрать его домой. Но, милосердный Боже, нам недосуг вести беседы. Нужно немедля возвращаться и завершать убранство. Питти, вы и Мелли должны сегодня вечером заменить миссис Боннелл и дочерей Маклюр.

– Ах, Долли, но это решительно невозможно!

– Не нужно говорить мне «невозможно», Питтипэт Гамильтон, – властно перебила ее миссис Мерривезер. – Ваш долг – присматривать за неграми, которые станут разносить угощение. Это раньше вменялось в обязанность миссис Боннелл. А Мелли придется встать за прилавок сестер Маклюр.

– Но позвольте, как же можно… ведь бедный Чарльз покинул нас всего лишь…

– Я в полной мере сознаю ваше горе, но ради Общего Дела нет слишком великих жертв, – мягко, но тоном, не терпящим возражений, вставила миссис Элсинг.

– Мы были бы счастливы помочь, но… отчего нельзя призвать каких-нибудь милых, цветущих барышень?

Миссис Мерривезер возмущенно и громогласно фыркнула.

– Ума не приложу, что творится с нынешним молодым племенем. У них совершенно отсутствует чувство долга. Все девицы, еще не занятые за прилавками, напридумывали столько отговорок, сколько не услышишь и за целое столетие. О, меня-то им не обмануть! Им просто не хочется стеснять себя обязанностями, дабы беспрепятственно принимать ухаживания офицеров – только и всего. И они страшатся, что их новые наряды не будут видны во всей красе за стойкой. О, как бы я желала, чтобы этот контрабандист… как бишь его величают…

– Капитан Батлер, – подсказала миссис Элсинг.

– Истинно так, капитан Батлер. Я была бы крайне признательна, если бы он доставлял больше лекарств и лазаретных припасов и поменьше кринолинов с кружевами. Если я сегодня увижу одно новое платье, то уж двадцать – вне всякого сомнения, привезены им. Капитан Батлер! Меня уже воротит от одного этого имени. Ну же, Питти, препираться некогда. Вы обязаны быть. Все отнесутся с пониманием. Вас в задних комнатах никто и не увидит, а Мелли будет совсем незаметна. Прилавок Маклюров стоит в самом конце, он не слишком бросок, так что никто не обратит на вас внимания.

– Я полагаю, нам следует поехать, – проговорила Скарлетт, стараясь сдержать ликование и придать лицу кроткое, серьезное выражение. – Это самая малая толика того, что мы можем сделать для раненых.

Ни одна из прибывших дам даже не упомянула ее имени, и теперь обе они резко обернулись к ней. Даже в крайней нужде им и в голову не могло прийти просить вдову, не носящую траур и года, явиться на людях. Скарлетт выдержала их испытующие взгляды, широко раскрыв свои почти детские глаза.