На задворках Империи (СИ) - Самтенко Мария

Вы ведь хотели, чтобы на вас смотрели, когда вы умираете? Правда?

Я говорю светлости и это, и еще много чего – но замолкаю, когда его дрожащие пальцы стискивают мои, и взгляд становится осмысленным. Кризис прошел. Обошлось.

– Все хорошо, – говорит светлость, пытаясь сесть. – Просто обморок. Все в порядке. Спасибо вам. А что там Герасим?..

О, ему, очевидно, просто прекрасно в водяном пузыре. И если у него внезапно нет второго – водного – дара, то результат, кажется, очевиден.

Я убираю водный конус, вода разливается по земле, тело Герасима падает лицом вниз.

Светлость поднимается на ноги и без особой уверенности говорит, что в прошлый раз, кажется, было хуже. Так что сейчас, может, обойдется и без последствий. Да, не сможет пару дней колдовать, но плевать.

Пожалуй, я склонна поверить: ну, Степанов хотя бы смог встать и улыбнуться. Еще бы обнять его для надежности. А то снова свалится.

– Ваша… светлость… – доносится откуда-то снизу.

Вот тут мы оба вздрагиваем от неожиданности. Вася! Живой! Приполз сюда, весь в крови! Ну надо же, Герасим его уже оплакал! Был, видимо, слишком занят, чтобы проверять, а мертв ли подстреленный светлостью товарищ.

Так, а что он бормочет? Просит прощения? Правда?

Глаза Степанова холодеют. И это уже точно не ледяной дар.

– Назови имя заказчика, и тогда его светлость подумает, – твердо говорю я. – Вы же не сами решили напасть. Ну, из-за низкой зарплаты и вредных условий труда…

Горе-телохранитель снова что-то бормочет, и светлость склоняется к нему, чтобы выслушать. Выпрямляется и скупо кивает.

– Теперь… вы… сможете… простить… меня?

– Да прощаю я тебя, прощаю! Спи спокойно, хотя, может, и выкарабкаешься. Вот, лежи и держи здесь. Я схожу, посмотрю Герасима, вернусь и нормально перевяжу.

Светлость прав. Мы не воюем с беззащитными, ранеными, даже с врагами. Суд и плен, но не убийство. Кое-как поднимаюсь, чтобы разобраться с Васиным огнестрелом:

– Идите, я перевяжу его. Я умею.

Степанов, шатаясь, идет проверять Герасима, а я – перевязывать раненого. Без турникетов и прочего неудобно, но это дело привычки. А вообще, Васе везет, что он отрубился. Так, теперь надо запомнить время. По моему опыту, если он не скончается в ближайшее время от шока, то выживет.

Краем глаза наблюдаю, как светлость доходит до Герасима, опускается на колени, щупает пульс, проверяет дыхание.

Закончив с Васей, подхожу к светлости. Тот встает и молча качает головой. Печали в прозрачных глазах ни капли, только ужасная усталость. Все его милосердие к врагам, очевидно, ушло на Васю.

– Ну как? – спрашиваю я. – Насмерть?..

– Похоже, все. Попробовал бы сделать что-нибудь с помощью дара, но, боюсь, сил уже не хватит. Я же все потратил, как он и хотел. Да и с медицинской точки зрения это бесполезно…

– Михаил Александрович! Только не говорите, что вы хотите поймать еще одно искажение дара из-за попытки оживить труп урода, травившего вас мышьяком!

– Даже не собираюсь.

Он говорит это с улыбкой, и глаза снова спокойные и прозрачные, как горная вода. И мне тоже становится легко и спокойно. Все позади.

Светлость вдруг тянется ко мне, убирает за ухо прядь волос. А потом обнимает, и где-то внутри становится невероятно тепло. Легко касается губами виска – и отстраняется, снова зарываясь пальцами мне в волосы.

– Ольга Николаевна.

Просто по имени, коротко и без продолжения. И от этого как-то непозволительно-хорошо. Настолько, что нужно отодвинуться и перестать, наконец, его обнимать.

Но я этого тоже не делаю. Просто светлость в какой-то момент, видимо, вспоминает или о приличиях, или о том, что мы тут обнимаемся рядом с трупом, и осторожно отпускает.

Снова шагает к Герасиму, недолго всматривается в его лицо, а потом с неожиданным весельем смотрит на меня:

– А знаете что? Я сейчас скажу ужасную вещь, но мы это спишем на стресс. Ольга Николаевна, вы только что восстановили историческую справедливость, отомстив Герасиму за Муму!

Эпилог

Спустя полтора месяца наступает едва ли не самый долгожданный день в моей новой жизни.

День расторжения помолвки с Боровицким!

Мы уже с утра сидим в кабинете нотариуса: с нашей стороны я и Славик для компании, со стороны Боровицких – Никита с отцом. Пожилой нотариус вообще не торопится готовить документы, и Боровицкий-старший нет-нет да и поглядывает на меня с надеждой – вдруг передумаю? Зато в глазах Боровицкого-младшего плещется нетерпение: он, как и я, ждет не дождется расторжения этой помолвки.

За полтора месяца я успела ужасно устать от главы рода Боровицких и его настойчивых предложений оставить все как есть. Его пыл слегка поутих только после того, как Степанов прислал мне из Петербурга подборку судебных решений по спорам насчет брачных договоренностей. Я сходила к Боровицкому-старшему и сунула ему под нос, что вступивший в права глава рода не может войти в чужой род, и даже если в соглашении о помолвке было такое условие, оно признается ничтожным судом. Поэтому в случае нашего брака Никита однозначно уходит в мой род и теряет возможность в дальнейшем возглавить род Боровицких. Этот аргумент оказался решающим, и Боровицкие согласились на расторжение помолвки безо всяких условий и компенсаций – хотя отец Никитушки и вздыхал, какой же я стала отличной партией, когда у меня открылся дар и «прорезался характер».

Что еще? Реметов в тюрьме, ждет суда. Ему светит многолетний тюремный срок где-то в Сибири. Революционные кружки в Горячем Ключе ликвидированы, пойманные бомбисты переданы в Петербург. Вот только проблему с народовольцами это не решает – это все равно что отсечь голову гидре.

Мы с Марфушей и Славиком по-прежнему снимаем дом у знакомых Елисея Ивановича. Я готовлюсь к поступлению на учебу в Петербург и параллельно пытаюсь решить проблему с отсутствием дара у Славика. Результатов еще нет, но мы не теряем надежды. Реметов, кстати, затребовал нотариуса к себе в камеру и переписал на Славика свою полуразрушенную усадьбу, но жить там еще нельзя – ей по-прежнему нужен ремонт. Нанятая на объект строительно-террористическая бригада не очень старалась именно ремонтировать, это было больше прикрытием для отмывания денег. В любом случае, мы еще не решили, что делать с этой усадьбой. Я не могу оставить Славика без присмотра и заберу его с собой, а, значит, жилье в Горячем Ключе пригодится ему в лучшем случае через пару лет.

С сестренками тоже нужно что-то решать. Они по-прежнему в пансионе и пока не желают оттуда уезжать – цепляются за привычное, остро переживая нашу «семейную сагу». Но я завела привычку забирать их на выходные: гулять, общаться со мной, Славиком, Марфой и ее новой любимой козой. Коза, очевидно, у кормилицы теперь вместо Реметова.

Что еще? Охранник светлости, Вася, скончался в больнице спустя несколько дней после ранения. Их с Герасимом похоронили на нашем городском кладбище, и Елисей Иванович по этому поводу долго возмущался. В своих обычных выражениях: что лучше бы Степанов отдыхал в Пятигорске. Сам светлость не приезжал на похороны, но, говорят, оплатил по ним какие-то счета. Сам он про это мне не рассказывал, хотя мы продолжаем общаться – не выходя, впрочем, за рамки.

Елисей Иванович, впрочем, советует с этим заканчивать. Цитирует «Горе от ума» Грибоедова, где «минуй нас пуще всех печалей и барский гнев, и барская любовь», и все такое. Его слишком впечатлило, что император тогда отложил отъезд из-за нападения горе-охранников на Степанова – до сих пор вспоминает. Вот, например, буквально вчера: «Ольга, это хороший человек, но от него лучше держаться подальше». И Грибоедовым вдогонку!

Вот только держаться подальше не получается. Я говорю Елисею Ивановичу, что постараюсь быть осторожной, но есть и кое-что, о чем я молчу: телеграмма из Петербурга, просьба приехать, светлость оплатит билеты, но пока не может сказать, в чем дело – вопрос не для телеграфа и даже не для обсуждения по телефону. Я решила, что выеду завтра.