Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

Но Син ответил:

— Хотел посмотреть, насколько ты соскучилась по мне. А увидел куда больше.

Его слова отзывались во мне вибрацией. «Больше»…

Его черный камзол с узкими рукавами на фоне моей светлой летницы и кожи смотрелся черным провалом. И вдруг я увидела картину в зеркале не случайными частями — глаза, губы, серебряные волосы, моя обнаженная грудь и его пальцы, отблеск лунного света на коже живота, — а целиком. Я стояла на коленях, беспомощно разведя ноги, а Син держал меня как принадлежащую ему: с улыбкой целовал шею и не отрывал взгляда от моих глаз. Я была почти обнажена, растрепана, хваталась пальцами за травяную циновку, будто это могло спасти меня от падения — а он оставался полностью одет, безупречно собран, и белые, светящиеся в сиянии луны пряди лежали волосок к волоску.

Черное зеркало — наш барьер — связывало наши взгляды крепче, чем если бы мы смотрели друг на друга в упор и между нами не было ничего.

Эр-лливи звенела золотом. Я слышала его выбивающую дух жажду — не только плотскую, но и глубокую, страшную, в которой было право на меня, — и видела себя его глазами: Син находил меня не просто прекрасной, но и своей. Это пьянило его. И от того, как полно я отзывалась и дрожала, как теряла себя в его руках, в нем разгорался жар.

И все внутри меня желало лишь одного: обернуться и убедиться, что он правда здесь, чтобы это было не отражение, а он целиком.

Плевать на все. Пусть возьмет меня сейчас, здесь, намного глубже, больше. Мне было мало. Хотелось ощутить его вес и силу так полно, чтобы и пискнуть не мочь, только принимать, дрожать под ним и знать, что он наконец перестал себя сдерживать.

Стоило лишь представить, как я оказываюсь под ним, как меня прошило удовольствием: теперь во мне были три его пальца, а большой медленно и безошибочно гладил бугорок над лоном. Никак не удавалось вдохнуть.

— Вы обещали оставить меня одну, — всхлипнула я, сама насаживаясь глубже, стыдно, жадно, неспособная остановиться. — Одну…

— Ты одна, — отозвался Син с тихим смехом. — Меня здесь нет.

— Так появитесь! — взмолилась я. Мысли путались, язык не слушался. — Вы же чувствуете… знаю… пожалуйста…

— Разве так зовут? — хищно улыбнулся он. Голос стал жестче, ниже: — Посмотри на меня.

Я тут же вскинулась, с трудом собирая расползающийся взгляд.

— Син, — шепнула я, уже почти захлебываясь приближающимся пиком.

Вышло тихо и сдавленно, даже жалко, и я до боли закусила губу. Только боль не отрезвила меня: я лишь ощутила его неудовольствие тем, что я врежу себе — и тут же, без слова, прекратила, вместо того доверяясь его на миг замершим, а затем вновь начавшим движение пальцам.

Весь мир сузился до этой горячей, нарастающей пульсации, и тогда, впиваясь ногтями в пол, выгнулась, уже не способная ни выполнять команды, ни мыслить, ни стыдиться. И тогда, зажмурившись, почти рыдая от наслаждения, я закричала, как он и хотел:

— Син!

И в тот же миг чьи-то пальцы резко сомкнулись на моем плече.

Я рванулась — и проснулась.

*** Глава 29. ч2 Отражение

Я лежала на смятой, влажной от пота постели, все еще не понимая, где кончается сон и начинается явь. Лунный свет разрезал комнату, отражался от черного зеркала и серебрил противоположную стену. В воздухе пахло льдом и металлом — и одновременно было душно и жарко, почти невыносимо. Ноги ощущались немыми и чужими, лоно — влажным, горячим, неудовлетворенным, а тяжелое дыхание рвало грудь так… Словно я только что бегом забралась на гору.

В комнате было тихо. И эта тишина показалась мне неправильной: не кричали даже ночные птицы за окном, будто все вокруг застыло, прислушиваясь, боясь издавать звуки.

Надо мной сидела Алри. Сначала я узнала только ее сгорбленный, напряженный силуэт, а потом различила и лицо: черные глаза в темноте казались пустыми глазницами черепа, влажные от слюны белые зубы блестели. Она вся сжалась, словно побитая собака, ожидающая очередного удара, и тяжело дышала, как и я.

Что это было⁈ Что⁈ Меня так трясло, что я с трудом села, почти машинально подобрала ноги, надеясь, что Алри ничего не заметит. Кожа — там, где Син касался меня, — горела. Я обхватила себя руками, тщетно пытаясь то ли спрятать, то ли унять и жар, и дрожь, и эту унизительную слабость, от которой хотелось то ли плакать, то ли кричать в голос.

— Алри, — сипло проговорила я, зачем-то нащупывая браслет Сина на своем запястье. — Мне снился кошмар.

Не знаю, почему я солгала. Наверно, потому, что все время косилась на зеркало: его поверхность казалась мне мутной.

Алри пошевелилась, тоже подбирая под себя ноги, как и я. Кисти она прятала в рукавах летницы, словно ей было холодно, и смотрела на меня со страхом и надеждой — почти детскими, теми самыми, с которыми обычно заглядывала мне в лицо, садясь рядом на церемониях и прося утешения от мучающих ее одной ей ведомых кошмаров.

А потом, не говоря ни слова, наклонила голову к моей руке.

«Поговори со мной». Вот что она хотела сказать.

Она любила Теа — и, как мне казалось, любила меня. Пришла за поддержкой, как приходила уже не раз: однажды я отогнала от нее взбесившегося ищущего, а в другой раз, когда она забилась под лестницу и не давалась оберегающим, именно мне позволила вытащить себя оттуда и весь вечер держала за рукав. Я часто видела ее неподалеку: она боялась отходить от меня, словно во мне видела одну ей понятную защиту. Бедная девочка.

А у меня мысли путались и расплывались, словно я опьянела и держалась за реальность самыми кончиками пальцев.

Я неуверенно протянула руку к ее виску, желая успокоить, удержать, вернуть ей чувство безопасности, которое, как мне казалось, сама для нее создала. Может, получится поговорить? В прошлый раз на занятиях у меня почти получилось…

«Ты была с ним?» — услышала я ее неожиданно красивый мысленный голос. Он прозвучал не так, как я ожидала: не робко и ломко, а чисто, глубоко и даже уверенно. Знакомо. И испугал меня этим еще до того, как я осознала суть вопроса и успела удивиться, откуда Алри столько известно.

«Да», — подумала я в ответ.

Невозможно солгать в мысленной речи.

Особенно если мысли расплываются, как сейчас. Как тогда…

Когда на мне была спинель. Когда я только проснулась и не владела собой, полная лишь страха и пустоты.

Моя рука метнулась к груди — и не нащупала уже ставшего почти частью меня тусклого змеиного амулета, защищавшего мои мысли.

Я отшатнулась, уже зная, что именно прячет Алри в рукаве, и хотя это мгновение растянулось для меня на часы, все равно не успела: ощутила прямой, точный удар под ребра слева. Без замаха — так бьют, когда не сомневаются, — и неумолимо тонкий стилет почти вошел в мою плоть.

Подреберье вспыхнуло болью, но укола я не ощутила: все принял на себя браслет Сина, вспыхнувший в темноте белым огнем, высветившим странные руны на похожем даже больше на спицу, чем на кинжал клинке. А потом металл ртутью пролился на травяной пол, теряя структуру, зашипел и прожег солому до черноты. Комнату наполнил запах жженой травы.

А Алри с криком — первый услышанный мною от нее звук! — чуть не уронила оставшуюся в ладони рукоятку, словно обожглась, а потом швырнула ее прочь и тут же кинулась вперед с голыми руками, уже не как человек, а как зверь.

Мы повалились на постель. Всем своим весом Алри прижала меня к одеялу, так что я даже вскрикнуть не успела, не то что вывернуться. Ее сильные пальцы почти сомкнулись на моем горле, но я дернулась, ударила по запястьям, и кожу только оцарапали ногти. Я успела лишь набрать полную грудь воздуха, чтобы заорать — и тут Алри схватила меня за щеки и опустила большие пальцы мне на веки — и вдавила их так, что у меня в глазах взорвались золотые искры.

Завопив от боли, я изо всех сил забилась под ней, уже понимая, что уступаю ей по силе, и сейчас она попросту ослепит меня. Я вся стала сгустком этой боли, криком, паникой… и тут давление пропало. Я подхватилась, все еще ослепленная — но уже понимающая, что защита Сина сработала и в этот раз, и с глазами все в порядке, — и наугад толкнула темный силуэт, который едва различала сквозь красно-желтые круги. Алри взвизгнула.