Спасенная Ледяным Владыкой. Моя вторая жизнь (СИ) - Вилкс Энни

И в этот миг, словно отвечая его словам, где-то над водой протяжно и хрипло вскрикнула птица, как если бы кто-то драл ее на части. Мы оба невольно подняли головы, но заметили лишь два рваных черных штриха — борющихся высоко в небе созданий. Очир машинально повел рукой, разводя птиц в стороны — автоматический жест сильного целителя, — но когда комок распался, одно из созданий рухнуло в море, пуская рябь по солнечной дорожке.

Он вздохнул и спрятал кисти в рукава, как если бы ему было холодно. А я смотрела на него и все никак не могла отделаться от мысли, что прав тот паренек: покой Дома Заблудших теперь — с нашим с Сином проклятым приходом! — лишь тонкая скорлупа, которая вот-вот треснет и заберет надежду на новую жизнь у всех.

Просто потому, что я, такая уникальная, сунулась сюда.

— Мне надо уйти, — прошептала я.

— Нет, — отозвался Очир. — Ты дома. — Потом хлопнул меня по спине: — И уже пытаешься пожертвовать собой ради чего-то. Я же только что предупредил, ты совсем меня не слушала?

.

А вечерами, после ужина, я возвращалась в комнату — и погружалась в тишину. Но совсем не благотворную, как та, что структурировала мои мысли под фонарями. Эта ночная тишина, наполненная пением ночных птиц и цикад и душным, почти осязаемым одиночеством, бросала меня на одеяло, скручивала в спазме желания прислушаться к эр-лливи, которое мне удавалось гнать днем. И я уступала ему каждый вечер — и убеждалась, что она на месте, полнится теплом и переливается звенящим золотом. И сразу становилось горячее — и прохладнее одновременно.

Я не могла уснуть часами. Вздрагивала, когда смотрела на место, где раньше располагалась вторая постель, избегала взгляда в зеркало. Теребила браслет.

Ловила себя на том, что прислушиваюсь даже не к звукам, а паузам между ними. Иногда мне начинало казаться, будто за тонкой стеной только что смолк шаг, и кто-то — высокий, терпеливый, неподвижный, неумолимый, как ночь, — остановился у раздвижной двери. Я садилась, прислушивалась до боли в висках, но в коридоре царила тишина.

А уснуть становилось еще сложнее: эр-лливи светилась, теплела, словно Син и правда был где-то совсем рядом. И я ужасно злилась на него, но еще больше — на себя, ведь это я ждала и вслушивалась, придумывая присутствие даже там, где его нет.

«Что значит „не откликнуться на зов“? — думала я, задыхаясь, бездумно водя пальцами по груди и животу и вздрагивая от касаний словно не собственных рук. — Ты ведь и не звал меня? Как я пойму?»

Я почти ждала ответа. А Син не отвечал. Давал мне время, как мы и договорились…

.

И только на восьмой вечер, когда я впервые сумела не потянуться к эр-лливи — хоть раз мне удалось вернуться в состояние медитации! — зеркало у стены потемнело, будто кто-то провел по поверхности мокрым полотенцем. Я даже больше ощутила это изменение, чем увидела его.

А когда подняла голову — различила в глубине отражения, на которое так долго избегала глядеть, высокий темный силуэт.

Не от очага. Не игру света. Его.

Син наблюдал за мной.

Я и вдохнуть не успела, как эр-лливи вспыхнула таким жаром, будто все эти восемь дней он молчал лишь затем, чтобы обрушить на меня свое присутствие разом, вновь заполоняя собой все, именно сейчас.

Глава 29

Зеркало

Сначала я только смотрела, не двигаясь, замерев, словно боялась выдать себя. Ощущение, что я могу не двигаться и не выдать себя, было только иллюзией — внутри меня уже ликованием разливалось полное, абсолютное осознание: Син пришел ко мне и за мной. И видит он тоже только меня.

Я не помнила, как поднялась на подгибающихся ногах и подошла к зеркалу, словно меня потянули за невидимую нить. Син находился не в отражении, а будто за моей спиной, так что я обернулась — и увидела лишь пустую комнату, лунный свет на циновке и смятую постель. И все равно шагнула к зеркалу, положила ладони на ледяную поверхность, мгновенно запотевшую моим теплом.

Син не двигался, только смотрел на меня, едва заметно улыбаясь, и от этой улыбки у меня перехватывало дыхание. А потом за моей спиной он тоже сделал несколько неторопливых шагов, вырастая над моей головой, и улыбка стала острее и ярче. Сапфировые глаза мерцали, когда он положил руки мне на закрытые лишь тонкой тканью летницы плечи.

И клянусь, я ощутила вес его сильных ладоней! Но когда попыталась поймать его пальцы, мое плечо оказалось пустым, и вместе с тем я продолжала чувствовать жар его кожи.

— Вы здесь? — шепнула я, сама не узнавая собственного голоса. — Это и есть ваш зов?

— Это ты так отчаянно меня звала, — ответил Син, и низкий голос прошелся под моей кожей, как шелк. — Я обещал оставить тебя в Доме одну, ведь ты хотела этого, не так ли?

Его руки скользнули ниже, по моей голой спине, медленно, неумолимо, не торопясь, будто уже знали каждый изгиб, а потом плотно обхватили талию, и из моего горла вырвался почти умоляющий всхлип. Он прав, тысячу раз прав, будь я проклята! Жар стал почти невыносимым. Наплевав на все правила, растворяясь в этом призрачном, невозможном прикосновении, я отклонилась назад, закрывая глаза. И пустота вдруг стала мне твердой опорой, словно Син и правда стоял за мной, принимал мой вес и легко, как и обычно, удерживал меня, не давая ни упасть, ни опомниться.

И этот аромат! Металл, лед, ночной воздух — такой всеобъемлющий, что свело живот…

По телу расходилась знакомая влажная, мучительно сладкая волна. Пульс бился в ушах. Не в силах больше стоять, я упала на колени и уткнулась лбом в ледяное стекло. И тень за моей спиной опустилась следом: сильные пальцы легли мне на шею, чуть сжались, поднимая лицо, заставляя вновь смотреть в зеркало и видеть только его.

Син улыбался.

Зачем он пришел? Почему единственное, о чем я могу думать, это как удержать его? Почему с его появлением все встало на места, успокоилось и одновременно окрасилось таким острым, пугающим, всепоглощающим удовольствием?

Только бы не уходил.

«Пожалуйста, останься. Потом… потом я как-нибудь сделаю вид, что этого не было», — зажмурилась я.

— Смотри.

Задыхаясь, я послушалась. Его губы почти коснулись моего виска, затем локона у уха — в почти целомудренном, а на самом деле безжалостно собственническом жесте, от которого колени задрожали сильнее. И тут же одна рука стиснула подбородок крепче, удерживая взгляд в зеркале — глаза в глаза, — а вторая с живота опустилась ниже, между плотно сведенных бедер. Мои губы распахнулись в беззвучном крике; зрение поплыло, но я все равно продолжала видеть его синие, ледяные, полные темного желания глаза.

Они отражали блеск металла и луны — и мое собственное удовольствие.

— Маленькая лисичка, — шепнул Син, и в такт его словам пальцы проникли сквозь тонкую ткань, словно ее вовсе не существовало. — Так чего ты хотела? Ты же понимаешь, что я слышу тебя? О чем ты сейчас меня мысленно просишь?

Я сдвинула бедра плотнее, но стало лишь острее и невыносимее, так что я неосознанно подалась навстречу, уже плохо понимая, что делаю, и зная лишь одно: если контакт прервется — я останусь не просто пустой, а больно и унизительно пустой, как после падения. Син тихо рассмеялся, и его удовольствие одуряющей волной прокатилось и по моему телу, заставив задрожать сильнее.

Распахнутая сверху летница обнажала меня до пояса. Я тихо, жалобно заскулила, когда, не убирая кисть между моих бедер, Син, на миг зацепив цепочку змеиного амулета, неторопливо накрыл одну из грудей пальцами, словно проверяя, как быстро и полно я отзовусь на него всюду. Я невольно отвела взгляд от зеркала вниз — вплотную увидела собственный затвердевший сосок, влажный блеск кожи, орнамент небрежно съехавшей с плеча ткани. Все это показалось мне мучительно, нестерпимо развратным. И тут он снова приказал:

— Смотри на меня.

— Почему вы пришли? — попыталась прошептать я, тут же встречаясь с ним взглядом. А может, просто подумала?