Хозяин Волшебной Лавки. Том 4 (СИ) - Розин Юрий

Я уже был рядом, на коленях, с инструментом в одной руке и растопыренной пятернёй другой: где-то здесь была штатная система, ближе к сердцу… вот. Узел с палец величиной, под пластиной на грудине. Я подвёл лезвие из маны инструмента и рассёк перемычку.

Зверь обмяк разом, весь, как обрывается ход у часов со снятым маятником. Жёлтый свет в глазах ушёл на дно и погас, веки опустились. Бок, однако, ходил медленно и ровно: он дышал. Спал, остановленный, где-то очень глубоко и, хотелось бы верить, что без снов.

В зале стало тихо. Только гудело, опадая, остаточное Асино пламя, да тикали у меня в жилетном кармане часы.

[Живы. Все четверо живы. Так, а теперь быстро осмотри Сёмино плечо, быстро!]

Плечо оказалось лучше, чем выглядело: клыки распороли мякоть, но кость и сустав Сёмина броня отстояла. Уже спустя пять минут он сидел у стены, голый по пояс в холодном подвале, и Ася, сдёрнув с него остатки рубахи, промывала рану из своей склянки и отчитывала, не прерывая перевязки.

— Терпи. Сам напросился… — Узел она затянула точно и зло, а поверх повязки вдруг положила ладонь и на секунду оставила. — Жить будешь. Шрам останется.

— Шрам это ничего. Шрам это к разговору, — чуть улыбнулся парень.

Кот обошёл спящего зверя по кругу, обнюхал, сел рядом и остался сидеть, как часовой. Я сидел на корточках напротив и переводил дух. Дело было сделано: образец отключён, цел, заказ исполнен. Оставалось позвать графа. Вот только…

— Пётр Алексеевич. — Сёма смотрел на меня поверх Асиной головы, и лицо у него было такое, какого я у него не видел ещё ни разу. — Просьба у меня. Вы ведь умный, вы придумаете. Сделайте так, чтоб они это больше не начали. Никогда. А то ведь начнут. Граф не начнёт, так после графа кто-нибудь. И опять пойдут клетки. — Он сглотнул. А вы ведь тоже видели, что здесь творилось.

Я думал о том же.

— Дай мне время, — сказал я. — Полчаса.

Глава 22

Я перебрался к зверю и теперь, без боевой горячки, стал разбирать его по-настоящему, контур за контуром. И по всему должно было выходить, что сорок седьмой был обязан умереть, как умерли все: доза вживлений на нём стояла тройная против любого порога. Тело должно было посыпаться раньше. Но этого не произошло. Почему?

[Мне не нравится вон та связка на хребте. Третья пластина от загривка. Видишь, как в неё входят потоки? Их так не ставят.]

— Их так не ставят, — пробормотал я, перебираясь к хребту. — Их так никто не ставит…

Полчаса растянулись на час. Мы шли по зверю вдвоём с Ладой, я водил перстнем и руками, Лавка через часы вела счёт и спорила со мной у каждой развилки, и постепенно из-под гроздьев чужой работы проступила картина, от которой у меня по спине пошёл холодок, никакого отношения к подвальной стуже не имевший.

Контуры сместились. Не все, но многие. Каждый артефакт был устроен уже не совсем так, как когда его только ставили. И в новом своём положении они складывались в новую замкнутую структуру. Замкнутую, самоподдерживающуюся, идеально пригнанную к этому телу конфигурацию.

Она и тащила его сквозь тройную дозу. Дрейф. Крайне редкий, но описанный во многих книгах эффект. В сложных комплексах из нескольких артефактов контуры могли смещаться, занимая более оптимальные траектории, хотя и случалось это раз на тысячу, а то и десять тысяч случаев.

Тело конфигурация вытащила. Однако рассудок сгорел.

Я сидел над спящим зверем и видел всю развилку разом, как видишь её с горы. Вот он, единственный настоящий ключ к «рабочему» варианту: не методики, не дозы, а вот эта случайная, невоспроизводимая удача.

Сейчас её не видит никто: граф не знает, его будущие учёные будут искать в дозах и методиках, потому что про дрейф не написано в папках. Но если копать достаточно долго, на смещённые контуры наткнётся любой добросовестный исследователь.

Снимет схему. И тогда «Стальной Клык» воскреснет, и клетки, как сказал Сёма, пойдут опять, потому что подгонять дрейф под расчёт станут на живых телах, сотнями.

А можно было иначе. Конфигурация после дрейфа держалась на полудюжине ключевых смещений. Вернуть их на штатные места, аккуратно, и зверю это не повредит, он уже слишком сросся с артефактами, так что ему будет все равно.

Просто из него исчезнет ответ. Исследуй потом хоть десять лет: перед тобой будет ровно то, что в папках, тупик, одинаковый со всеми сорока шестью предыдущими и с неизвестным количеством последующих. А дрейф случаен. Дрейф не повторяется по заказу.

— Лада, — сказал я тихо. — Проверь меня. Если я верну вот эти узлы, он не проснётся и не умрёт?

[Не проснётся и не умрёт. Я считала трижды. Делай, милый. И руки у тебя пусть не дрожат: ты сейчас не ломаешь. Ты хоронишь. Это работа уважительная.]

Я работал ещё около часа. Со стороны это выглядело, должно быть, как возня мастера, проверяющего отключение: подтянуть да простучать. Шесть смещённых узлов один за другим вставали на свои штатные, тупиковые места. С последним зверь стал тем, чем значился в папках: образцом номер сорок семь, неудачей, как все.

Разогнулся, и спина отозвалась за все часы на холодном полу. Ася с Сёмой смотрели на меня молча и ни о чём не спросили при этих стенах. Вопросы у обоих были написаны на лицах, и оба приберегли их до дома.

— Всё, — сказал я. — Зовём заказчика.

Граф открыл дверь на четвёртый стук, с фонарём, я провел его в столовую и от двери он оглядел картину: перевёрнутые столы, копоть по стенам, иней, спящий зверь.

— Жив? — первое, что спросил он.

— Жив. Отключён штатной системой, дышит, не проснётся. Можете звать своих исследователей хоть завтра: трогать его теперь безопасно. — Я начал собирать инструмент в сумку, не торопясь, по одному. — Заказ исполнен, Сильвестр Аркадьевич.

Граф подошёл к зверю, присел, тяжело, с одышкой, и долго смотрел. Потом осторожно, одним пальцем, тронул пластину на загривке.

— Как вам это удалось?

— Удалось трудом. — Я кивнул на Сёмино плечо. — И кровью. Подробности ремесла, вы уж простите, оставлю при себе: у мастера, как и у графа, есть свои секреты.

Он поднял на меня взгляд, и целую секунду мы смотрели друг на друга. Спроси он прямо, я бы не сказал ни слова сверх сказанного, и он это понял, и настаивать не стал: в его картине мира секрет мастера был валютой понятной и уважаемой.

— Что ж. — Граф поднялся, отряхнул колено. — Сделка есть сделка. Сведения о столичных Старейшинах будут у вас в Лавке до конца недели. Там всё: имена, расклады и то, чего от вас захотят на самом деле.

Наверху, у повозки, он коротко поклонился Асе, пожал руку Сёме, здоровую, посмотрел на кота. Мне сказал на прощание только одно:

— Вы дороже, чем я думал, Пётр Алексеевич.

Обратный тракт лёг под полозья в ранних синих сумерках. Лес по сторонам стоял уже чёрный. Ася дремала вполглаза, и Сёма долго молчал, придерживая перевязанное плечо, а потом сказал, глядя в лес:

— Зря мы его оставили, Пётр Алексеевич. Вот что хотите со мной делайте. Лежит он там, а они над ним опять с инструментом. Я просил же.

— Сёма. — Я подождал, пока он повернётся. — Скажи мне как огородник. Если из земли вынуть семя, взойдёт грядка?

— Не взойдёт. Чего ей всходить-то.

— Вот я и вынул. — И я рассказал. Про смещённые контуры, про дрейф, про единственное положение из миллионов, в которое артефакты встали сами. Про то, что час назад я разобрал это положение. — Пусть исследуют сколько угодно. Почему сорок седьмой выжил, не узнает никто и никогда. Случай по заказу не повторяется, Сёма. На том и похоронено.

Сёма слушал, и лицо его менялось на глазах: сперва окаменело, когда до него дошло, что я сделал это у графа под носом, потом оно пошло трещинами, и наконец парень расплылся в улыбке так, что стало больно смотреть на его драное плечо, которым он попытался развернуться ко мне всем корпусом.