Отец сидит у стены, на солнце. Ему запретили занимать место в цеховом совете и запретили распоряжаться имуществом, и в мастерской он числится подсобным рабочим.
Он точит инструмент.
Он делает это лучше всех в мастерской: он это делал сорок лет. Мы почти не разговариваем. Но каждое утро, приходя, я говорю ему «здравствуй», а он кивает.
Пять лет.
Пусть будет так.
* * *
Обитель Скорбной Девы теперь называется просто Камень. Так её зовут в народе, и никто уже не помнит, что было раньше.
Стены разобрали. Кельи разобрали. Осталась только площадь, вымощенная плитой, и посреди неё — плита в двенадцать шагов, серый мрамор с голубой прожилкой.
Сто девятнадцать имён.
Теперь их сто восемьдесят четыре: мэтр Ольгерд девять лет разбирает архивы одиннадцати обителей, и каждый год он присылает мне список, а я приезжаю и режу.
Люди едут туда постоянно. Кладут цветы. Сидят. Ищут своих.
Ниса живёт там же, в доме за площадью, и ведёт книгу: кто приезжал, кого искали, нашли ли. Она пишет всем, кто не нашёл. Она отвечает на письма со всего королевства.
Ей двадцать три. Она замужем за десятником из аргалльской гвардии, у неё двое, и она по-прежнему знает наизусть сорок два имени. А новое Уложение о сговоре приняли на четвёртый год.
Меня вызывали в Совет одиннадцать раз, и десять из них я уезжала оттуда с пустыми руками и с таким лицом, что Ксаэн неделю не разговаривал с королём.
На одиннадцатый прошло.
Теперь дочь нельзя выдать замуж без её слова. Слово должно прозвучать в суде, при свидетелях, и её должны спросить трижды.
Это мало.
Это очень мало, я знаю.
Но это больше, чем было.
* * *
Домой я возвращаюсь к вечеру. Аргалл давно перестал быть ледяным. Марта стара и командует уже с кресла, но командует так, что вся кухня ходит по струнке.
Во дворе, у мраморной Элизы, играют дети. Их двое. Старшему четыре, и он вылитый отец: светлые волосы, светлые глаза и то же выражение лица, будто он не одобряет весь мир целиком.
Он сидит на корточках у подножия статуи и что-то ковыряет в земле. Младшей полтора, и она ходит за ним хвостом.
— Что вы делаете? — спрашиваю я.
Сын поднимает голову.
— Смотрю, на чём она стоит, — говорит он.
Я приседаю рядом.
— И на чём?
— На песке, — говорит он с отвращением.
Я смеюсь так, что у меня подгибаются ноги, и сажусь прямо в траву.
Ксаэн выходит на крыльцо. Он в рубашке, без камзола, и он ловит меня взглядом через двор.
— Что случилось? — говорит он.
— Ничего, — говорю я, вытирая глаза. — Твой сын нашёл ошибку в моей работе.
Ксаэн спускается по ступеням.
Он садится в траву рядом со мной, вытянув ноги, — герцог д'Аргалл, королевский дознаватель по обителям, гроза Совета, — и его сын немедленно лезет к нему на колени с горстью земли.
Он смотрит на статую.
Элиза стоит над нами, белая в закатном свете, и смеётся, прикрыв рот ладонью, и подбородок у неё вздёрнут.
— Виенна, — говорит Ксаэн.
— Мм.
— Я сегодня получил письмо из Грозовых Пик.
Я поворачиваю голову.
— От кого?
— От их управляющего. Они разбирают старые бумаги. — Он щурится на солнце. — Он спрашивает, не проходила ли по нашим спискам женщина по имени Эола.
Я замираю.
— Эола?
— Эола, — говорит он. — Герцогиня. Её якобы держали в Обители Скорбной Девы, и она там умерла.
Он поворачивает голову.
— Только вот тела не было.
Я сижу в траве, и по спине у меня идёт холодок. Ночь, крики, факелы. Голос, дрожащий за дверью: «Она не дышала с вечера, я сама видела, холодная была как камень! А на тюфяке кровь, и тела нет!»
Я никогда её не видела. Я даже имени её не слышала до той ночи. И если бы она не сбежала — если бы она не сделала того, чего до неё не делал никто, — я бы никогда не вышла за те ворота.
— Виенна? — говорит Ксаэн.
— Ищите, — говорю я.
— Что?
Я поднимаюсь на ноги и отряхиваю юбку.
— Напишите им, — говорю я. — Пусть ищут. Живая, мёртвая, какая угодно.
Я смотрю на запад, туда, где за перевалом лежат горы и где стоит площадь со ста восемьюдесятью четырьмя именами.
— Мы ей должны.
КОНЕЦ
