Кожевник из Долины Ветров (СИ) - Град Артем

Стефан нахмурился.

- Прежний мастер? Так ты и был его прежний мастер… твой ремень! - Его тон понизился ехидно, как у человека, который поймал за руку воришку.

Я опустил глаза. Твою мать, к этому меня не готовили. Отвечать за бездарную работу, которую я не делал. Стало тошно и стыдно за свою спесь.

- Пропил уже и память? - Стефан смачно сплюнул себе под ноги. - Твой отец был моим другом, я обещал поддерживать тебя, но ты исчерпал наше доверие. Ты пустил под нож и репутацию Ольховой Пади, и своего отца, и свою жизнь. Что с тобой стало, парень?!

Мне нечего было ответить. Это была не моя жизнь, но саднило так, будто этих людей приговорил я лично. Я просто слушал.. - Наша деревня была меккой кожевенного ремесла. Воины и путники приходили к твоем отцу со всей «Долины ветров». Ночевали в таверне Томаса, выпивали в «Кривом Клыке», чинили телеги у меня. Теперь ничего этого нет. Ты уничтожил всё, Теодор. С тех пор, как твоя броня перестала держать удар ивовой ветки, а сапоги - утреннюю росу, люди забыли дорогу сюда. - тон его уже не был таким резким и назидательным, он был холодным и разочарованным, мужчина не верил ни в меня, ни в будущее своей деревни.

Я перевел взгляд на сапоги Марты. Грязные, тяжелые, из грубой кожи вола. Контур слабо зажегся, как будто без моего участия, словно Марта была для него родным человеком, на состояние одежды которого следует реагировать по-умолчанию:

Объект: Сапоги женские (владелец Марта).

Анализ : Реком.. ог№ ()(«)*(!*_)_%:+Ххх И погас.. впрочем, по виду сапогов все было ясно и без чит-кодов:

Стефан заметил направление моего взгляда. - Сапоги разглядываешь? Ноги моей жены страдают каждый день. Работать как раньше, она уже не может.. Подлатай, как сумеешь, много не прошу. Кроме того, ты должен мне денег. Сделаешь, или «климат не тот»? - Его взгляд выражал одновременно и надежду и издевку.

- Я не буду их чинить, Стефан, - ответил я, и по толпе пронесся разочарованный вздох. - Я сделаю их заново.

Марта всплеснула руками, чуть не уронив ведра. Люди вокруг начали переглядываться. Смешки стали тише. В моем голосе было нечто, чего они никогда не слышали от Теодора — абсолютная профессиональная власть.

- Через два дня, - я обвел взглядом толпу. - Послезавтра в полдень. Приходите к моей мастерской. Я сделаю Марте сапоги, в которых она впервые за годы почувствует легкость. Если я не справлюсь — я признаю себя никчемным лжецом, подожгу дом и уйду из Ольховой Пади навсегда. Ибо мастер, который не отвечает за свою работу жизнью, не достоин зваться мастером. Тишина стала такой густой, что её можно было резать ножом. Несколько женщин, включая жену плотника, громко ахнули. Обещание сжечь дом было равносильно обещанию совершить публичное самоубийство. Плотник медленно вынул трубку изо рта, его лицо окаменело.

- Твое слово сказано, парень. Мы придем. Посмотрим, как ты будешь гореть - от стыда или от огня.

- Послезавтра в полдень, - повторил я, не отводя взгляда.

- Да зачем же это делается, Тео! Зачем такое говорить, господи! - Раздался вопль Марты, поддержанный гулким одобрением все тех же женщин.

Я развернулся и пошел обратно. Предобморочное состояние накатывало тяжелыми волнами. Каждый шаг вверх по холму был битвой с гравитацией. Я видел краем глаза удивленные лица - какую-то девушку с россыпью веснушек на румяных щеках, белобородого старика в облезлом жилете. Для них я был изгоем, а теперь стал сумасшедшим.

Когда за мной захлопнулась дверь мастерской, силы закончились мгновенно. Я сполз по дереву на пол. Два дня. Сорок восемь часов на то, чтобы сотворить чудо из мусора, но даже мусор надо было где-то достать. Мастерская встретила меня равнодушной пылью и запахом старой кожи. Я чувствовал, как стены сжимаются вокруг меня, превращаясь в камеру пыток. Я попытался вызвать Контур на старом молотке, надеясь получить хоть какую-то подсказку. Тот вспыхивал и тут же гас, как если бы вы пытались завести машину с пустым баком. Маны не хватало для того, чтобы посмотреть количество маны! Тело Тео требовало расплаты за безумные часы саморазрушения. Сознание Артура угасало, захлебываясь в биологическом хаосе чужого тела. Я наткнулся на старый сундук в углу. Попытался его открыть, но пальцы просто соскользнули с облезлой кожи. Сил не было даже, чтобы откинуть крышку. Я просто повалился рядом, прислонившись головой к холодному дереву. Мой пульс отдавался в ушах тяжелыми ударами похоронного барабана. Наконец я дополз до кухонного угла, подтянулся и затащил себя за стол. Пальцы нащупали на полке кусок подсохшего черного хлеба - жесткий, как старая подметка. Рядом стоял глиняный кувшин с кислым, пахнущим дрожжами квасом. Я вцепился в хлеб зубами, не чувствуя вкуса, просто перетирая сухие крошки в кашицу. Это был не прием пищи, это была заправка вышедшего из строя механизма. Квас обжег горло кислотой, но принес иллюзию тепла, которая быстро сменилась тяжестью в желудке. Самый вкусный квас.. самый желанный хлеб…

Каждый глоток отдавался эхом в пустоте моего черепа. Я смотрел на свои руки - грязные, с обломанными ногтями - и не узнавал их. Это были инструменты, которыми мне предстояло вырезать свою новую жизнь. Или окончательно похоронить старую.

Сон свалил меня мгновенно, прямо за столом. Руки подкосились, голова упала на сложенные локти. Это не было сном в привычном понимании - это был провал в черную, липкую бездну. Я тонул в ней, чувствуя, как реальность окончательно растворяется в изнеможении. Последним, что я запомнил, был запах пыли и безнадеги, который, казалось, пропитал меня насквозь. Я не знал, сколько сейчас времени - день, вечер или уже полночь. Но я знал одно: когда я открою глаза, мне придется начать поиск материала. Ибо Теодор Эйр уже никому ничего не должен.. а Артур Рейн проигрывать не умеет

Глава 3. Ревизия и Контур

Холод был первым, что я почувствовал. Он пробирался под кожу, бесцеремонно выталкивая меня из вязкого оцепенения. Я открыл глаза и не сразу понял, где нахожусь: передо мной была иссеченная глубокими бороздами столешница, а в нос бил густой запах застоявшейся пыли и вчерашнего кислого кваса. На попытку пошевелиться тело отозвалось глухим, протестующим стоном. Шея затекла так, будто её зажали в тиски, а поясница превратилась в монолитную плиту боли. Но, несмотря на это, я чувствовал странную свежесть. Тот мутный туман, что застилал сознание в первые сутки, наконец рассеялся. Артур Рейн внутри меня перестал бороться с Тео Эйром, да и какой в этом смысл - мы сплавились в нечто единое, общее, обладающее телом одного и волей другого.

Я проспал около двенадцати часов. Судя по бледно-серому свету, льющемуся из щелей в рассохшихся ставнях, наступил рассвет. Я медленно поднялся, слыша, как суставы один за другим издают сухие щелчки. Голод перестал быть острой болью, превратившись в фоновое рычание где-то в глубине живота. Однако вместе с физическим истощением пришло и кое-что новое - едва уловимая вибрация в кончиках пальцев, признак восстанавливающейся энергии.

Внутри, в районе солнечного сплетения, я ощущал легкое, едва заметное покалывание. Словно под ребрами медленно вращался маховик, наливаясь едва заметным золотистым свечением.

Статус маны : 18%

Система Контура: Стабильно. Готовность к полной инициации

Восемнадцать процентов. После вчерашнего полного нуля это казалось целым состоянием. Этого объема должно было хватить, чтобы запустить «Контур» не в режиме коротких вспышек, а как полноценный аналитический инструмент для проектирования, а может, он способен еще на что-то? Механизм восстановления мне так и не ясен, за исключением сна. Что ж теперь, в любой непонятной ситуации ложиться спать? Я глубоко вздохнул, чувствуя, как расправляются легкие. Пора было переходить от слов к делу. У меня оставалось меньше сорока восьми часов, чтобы доказать этому захолустью, что фамилия Эйр всё еще что-то значит.