Зимняя бегония. Том 3 - Тянь-Эр Шуй Жу

Тут вперед шагнула Сяо Лай и, глядя в пол, сказала:

– И я веду записи о расходах труппы «Шуйюнь». Меня попросил Нин-лаобань перед отъездом в Тяньцзинь, сказал, что Шан-лаобань может не беспокоиться о деньгах, если рядом с ним окажется человек, который станет все записывать. Дружба дружбой, а дело делом, с чем-то можно смириться, но совсем не понимать, что творится, нельзя. – Сяо Лай помолчала. – А еще нельзя, чтобы люди забывали о сделанном им добре и откусывали руку, когда протягиваешь им палец.

Уж неизвестно, добавила ли Сяо Лай последние слова от себя, но имеющий уши их услышал – бранившийся прежде шисюн замахнулся на нее, собравшись ударить, однако Лаюэ Хун перехватил его руку. Шан Сижуй отдал приказ, и Сяо Лай мигом принесла из дома стопку приходно-расходных книг. Листая их, Чэн Фэнтай не смог сдержать радостного возгласа:

– Хороша же девчушка!

Хотя записи в книгах делал не профессионал, все было понятно, почерк Сяо Лай также отличался изяществом. Книги она начала вести шесть лет назад и указывала доходы и расходы за каждый день. Шан Сижуй и не знал, что Сяо Лай с таким усердием вела для него бухгалтерию, – его глубоко тронул ее поступок. Когда Чэн Фэнтай закончил сверять записи, то тяжело вздохнул, в душе его поднялась волна ярости – сумма была немыслимой! Труппа «Шуйюнь» и правда как гора сокровищ, но любая гора рухнет под весом стольких дармоедов!

Чэн Фэнтай указал на записи в книге:

– Шан-лаобань, взгляните сами.

Шан Сижуй даже головы не опустил, решительно заявил:

– И смотреть не стану! Все равно ничего не пойму!

Доходы труппы нельзя было оглашать перед всеми, и Чэн Фэнтай, притянув Шан Сижуя за шею, шепнул ему на ухо сумму. Даже у Шан Сижуя, ничего не понимавшего в финансах, от услышанного невольно защемило сердце, выругавшись, он распрямил спину и проговорил:

– Достойная работа, молодцы! Да вы точно Юй-гун [6], что передвинул горы! – Он хлопнул по приходно-расходной книге. – Кто еще желает поспорить?

Но о чем тут еще можно было спорить?

Шан-лаобань все же есть Шан-лаобань: и его дерзновенность и простоватость были по-прежнему при нем. Он стукнул по книгам, потом еще – от каждого удара присутствующие вздрагивали, как от удара молнии.

– Даже если всех вас распродать по кусочкам, недостачи это не покроет! Ладно уж, столько лет мы служили в театре вместе, ничего мне от вас не надо! Но алчность ваша меня ужасает, так что катитесь-ка от меня подальше!

Чэн Фэнтай же, напротив, кинул на Шан Сижуя весьма выразительный взгляд: раз уж все так вышло, стоит вернуть себе хоть что-то, как можно одним росчерком пера списать весь долг! Некоторые шисюны-хитрецы хоть и раскаивались в содеянном, но что-то не спешили отбивать земные поклоны и просить пощады. Они-то надеялись, что если все вместе откажутся выступать, то Шан Сижуй, оставшись без актеров, уступит им. Переглянувшись, притворщики начали собирать вещи, а перед тем как уйти, бросили Шан Сижую:

– Мы-то где угодно прокормимся, а вот заново собрать труппу – дело не из легких!

Сверля их взглядом, Шан Сижуй подумал: «Как будто я без битых огурцов на стол себе не накрою!»

Юань Лань, Шицзю и прочие тоже были нечисты на руку, каждая задолжала труппе огромные суммы. Но актрисам найти новое пристанище намного сложнее, чем мужчинам, вот они и замерли на месте в замешательстве.

Чэн Фэнтай притянул к себе Шан Сижуя и опять зашептал ему на ухо:

– Те непокорные тебе занозы уже ушли, прочие же, считай, тебя будут слушаться. Не спеши с тем, чтобы призвать их к ответу прямо сегодня, поостынь сперва. Как вернемся домой, спокойно все обсудим.

Окружающие же, увидев, что Чэн Фэнтай шепчется о чем-то с Шан Сижуем, напрочь растерялись. Никто не знал, что за дьявольские планы были на уме у этого красавчика. Ходила молва, что Шан Сижуй и есть Да Цзи [7], погубившая империю, но актеры прекрасно понимали, что это не так, однако со вторым господином Чэном все было непросто, казалось, мыслил он на несколько ходов вперед. Стоило только вспомнить, как прежде он прислуживал Шан Сижую за кулисами, частенько перешучивался с провинившимися шисюнами и передавал им сигареты, угощал их, как и они его, – в общем, они стали друг другу братьями. Сегодня же, когда правда вышла наружу, он не только не заступился за них, но и подлил масла в огонь, настаивая на том, чтобы их выгнали поскорее. Так вот кто здесь истинная Да Цзи!

Шан Сижуй вмиг прислушался к Чэн Фэнтаю. Все же с женщинами он вел себя полюбезнее, те же, кто не пожелал уходить, полагались на личные с ним отношения и были мастерицами в подхалимаже.

Шан Сижуй раздраженно фыркнул:

– Все по домам, спать! Завтра вернемся к этому разговору.

По дороге домой Шан Сижуй вздыхал не переставая:

– На те деньги, что они у меня украли, я прокормил бы троих таких, как ты.

Прежде он все измерял в украшениях для головы, теперь же Чэн Фэнтаем – самыми дорогими своему сердцу вещами. В ночной тьме Чэн Фэнтай полностью сосредоточился на дороге, фонари в южной части города горели через один, полагаться на их свет было никак нельзя. Он пробормотал:

– Столько убытков, а ты взял да отпустил их так просто, чтобы не мозолили тебе глаза? Не очень-то выгодная сделка! Хорошо, давай хоть из тех, кто остался, выжмем сколько сможем!

Шан Сижуй кивнул:

– Я собираюсь подписать с ними договор на тридцать лет!

Чэн Фэнтай охнул:

– И чем же это будет отличаться от расписки о продаже в рабство? Кто такое подпишет?

Шан Сижуй ответил:

– А ты посмотри, как у меня это выйдет!

На следующий день Шан Сижуй действительно подписал с Юань Лань, Шицзю и прочими кабальный договор. На сей раз он проявил прозорливость, подписал договоры от своего личного имени, не упоминая труппу «Шуйюнь». Когда Шан Сижуй шел на уступки, был с ними мягок и добр, всем казалось, будто он пренебрегает своими обязанностями, доброты его никто не помнил, и тут он в один день резко поумнел, стал заботиться о собственной выгоде, невзирая на личные отношения, проявил невиданную ранее жесткость – разумеется, никто тем более не оценит его прежней милости. Помимо Юань Лань и Шицзю, прочие молодые актрисы не горели желанием всю жизнь провести на подмостках, этим договором их все равно что прогоняли из труппы, и вот тогда они сговорились с ушедшими накануне шисюнами и отправились к Цзян Мэнпин за советом. Они ведь помнили, что только ей под силу было укротить Шан Сижуя. Цзян Мэнпин столько лет жила уже в Бэйпине, и что-то прежде они по ней не скучали и не торопились ее навещать. А как только нагрянула беда, так всей толпой ринулись к ней плакаться. Цзян Мэнпин тогда только узнала о беременности, все она принимала близко к сердцу и, услышав их плач и крики о Шан Сижуе, нечистом духе театра, сама не сдержала слез:

– А ведь прежде он таким не был. Слишком долго он пробыл в театре, выучился дурному, деньги для него стали дороже чести!

Цзян Мэнпин не осмелилась переговорить с Шан Сижуем напрямую, и единственное, что она предложила, – отыскать Фань Ляня, чтобы тот повлиял на Шан Сижуя через Чэн Фэнтая. А вдруг найдется еще просвет в этом деле? Но Фань Лянь, подняв трубку и услышав просьбу о такой ерунде, вооружился терпением и со вздохом проговорил:

– Невестка, у нового императора свои министры. То, что Шан Сижуй до сегодняшнего дня терпел смутьянов, уже явно свидетельствует о его чести. Да и с какой стороны мне к нему подобраться? Если бы Шан Сижуй хоть кого-то слушал, вот было бы славно!

После этих слов Цзян Мэнпин прикусила язык.

Вернувшись с работы и увидев комнату, забитую людьми, Чан Чжисинь немедленно нахмурил брови, намекая гостям, что пора бы и честь знать. Будучи юристом, он с легкостью находил брешь в словах людей, а потому сказал Цзян Мэнпин:

– Пусть Шан Сижуй и тварь, но и эти люди явно не рохли. Шан Сижуй с ума, что ли, сошел? Просто так всех разогнал, сам срубил сук, на котором сидел? Деньги они присвоили явно немаленькие, если они обчистили Шан Сижуя до нитки, лучше нам в это не вмешиваться.