Доктор-попаданка. Подняться с низов (СИ) - Кривенко Анна

— Могу пообещать вам только одно: наказаны будут виновники. А жертвы будут оправданы. Если вы нагло лжёте — вас не только выгонят с работы, но и отправят в участок. Я вам это гарантирую! — бросил он небрежно.

Я поникла. Этот тип — воплощение жестокости. Как глупо было надеяться на то, что он поможет мне!

— Скажу честно: я вам не верю, — продолжил Роман Михайлович. — Вы успели достать не одного меня. Но если будет доказана ваша невиновность — место за вами сохранится. Я это обещаю!

Он был холоден, как айсберг. А я тоже не верила ему ни на грош. Когда же в кабинет зашла та самая коварная "Нонна", я поняла, что у меня нет шансов.

Но… где наша не пропадала? Вот честно, я не проиграла, пока жива! Более того, кажется, я смогла даже смерть обмануть — ведь проживаю жизнь фактически заново! А значит, у меня есть шанс победить!

Натура авантюристки взяла надо мной верх.

— Я обвиняю эту женщину, — указала на медсестру, — в сговоре против меня! Требую справедливого разбирательства. Готова говорить под присягой. Готова предоставить отчёт о случившемся во всех подробностях!

Я говорила резко и воодушевлённо. Да, так, что медсестра покосилась на меня с недоумением, а доктор Гаврилов слегка нахмурился.

Что их удивляет? Только не говорите, что прежняя Анька не могла и двух слов связать?.. Что ж, я покажу вам ораторское мастерство — не хуже, чем у Демосфена*…

*Демосфен — выдающийся древнегреческий оратор и политик IV века до н. э., прославившийся своими речами против македонской экспансии. Считался образцом красноречия и мастерства убеждения.

Глава 5 Умная и опасная

Роман Михайлович Гаврилов…

Роман Михайлович искренне недоумевал. Баталия, разразившаяся в его кабинете, вводила в полный ступор.

К женским воплям, ссорам и крикам он привык: в больнице работали далеко не только аристократки, а разнимать неученых крестьянских баб было делом привычным. Но в этом случае перепалка носила совершенно другой характер, потому что глубоко неуважаемая Анна Александровна Кротова, которую он уже не раз ловил за непотребным поведением и которую, к своему глубокому стыду и отвращению, вытащил из собственной кровати несколько дней назад, проявила вдруг чудеса красноречия. Девицам глупым, полуграмотным подобное было несвойственно…

Если бы не её отец… Он выдохнул, вспоминая лицо худощавого, сгорбленного старика, который, тем не менее, был светочем науки Яковинского княжества за последние сто лет. Роман Михайлович вырос на его книгах. К концу жизни профессора даже смог повидаться с ним и пообщаться несколько месяцев — что просто перевернуло всю жизнь молодого человека. Благодаря этому общению он избрал цель дальнейшей жизни, став врачом.

Профессор Александр Иосифович Кротов считался заядлым холостяком. Он никогда не был женат. Жил с экономкой, которую уж никак нельзя было заподозрить в связи с ним. Но в итоге оказалось, что у неё есть от него дочь. Старику было уже за восемьдесят, когда она родилась. Назвали Анной — в честь матери профессора, и он благополучно скончался, когда девочке было двенадцать лет.

После смерти отца росла она, как позже говорили, в приюте: её мать не пережила смерти профессора и тоже вскоре скончалась.

Когда Анна пришла устраиваться на работу — не к Роману Михайловичу, а к главному врачу больницы Геннадию Ивановичу Протасову, тот был шокирован полным отсутствием у неё какого-либо образования и крайней рассеянностью внимания. Так что она едва ли была способна к работе, но выгонять девушку на улицу было бы жестоко.

И Геннадий Иванович поручился за неё, взяв девицу санитаркой. Работала она из рук вон плохо. На неё постоянно поступали жалобы. Медсёстры, да и доктора, жаловались, что свои обязанности она выполняет плохо, часто опаздывает и иногда даже грубит окружающим. Пациенты тоже не молчали, но Геннадий Иванович был очень терпелив. Призывал к этому терпению также всех остальных, объясняя, что таким образом все они почтут память великого профессора, на книгах которого учился буквально каждый. Роман Михайлович не был исключением.

Он испытывал к девице большое сострадание. Всё-таки у неё была ужасно тяжёлая жизнь. При жизни профессор явно не уделял ей внимания, потому что девочка жила где-то в деревне у дальних родственников его экономки — другими словами, её просто скрывали от общественности. Наверное, поэтому она не получила никакого образования, имея при этом такого видного и умного отца. А после заниматься с ней было просто некому. В приюте же, понятное дело, воспитания не было никакого. Так что девице можно было только посочувствовать…

Роман Михайлович первым настаивал на великом снисхождении к ней. Но его расположение очень быстро начало таять, когда она начала преследовать его. Причём делала это очень настырно и позорно.

Она могла ходить следом за ним по больнице, прячась за углами, как полоумная. Откровенно вздыхала, глядя на него восхищённым взглядом, чем вызывала огромное количество насмешек у окружающего персонала. Каждая собака в этой больнице знала, что Анна Александровна Кротова неровно дышит к молодому лекарю.

Потом она стала присылать ему — кто бы мог подумать — букеты полевых цветов, оставляя их у порога или привязывая к ручке двери его квартиры. К сожалению, Роман Михайлович жил в общежитии, примыкающем к больнице. Имение его родителей находилось довольно далеко отсюда, да и были у него свои тайны, открывать которые не хотелось. Поэтому Анна имела доступ к дверям его квартиры в любое время суток.

С каждым днём преследования безумной девицы становились всё более ненормальными. Она заглядывала к нему в окна по вечерам, могла всю ночь простоять там, напевая какие-то непонятные песенки. Роман Михайлович консультировался с психиатрами по поводу такого поведения. Но ему со смешком говорили, что влюблённая девица может совершать и не такие глупости.

Неужели эта санитарка действительно в своём уме? Но, как показала практика, женщины — народ странный, непредсказуемый и крайне неадекватный. Пока что ни одну адекватную девицу молодой человек в своей жизни не встретил. И аристократки, и простолюдинки — все так или иначе впадали в любовное безумие, пытаясь понравиться ему, что вызывало в Романе Михайловиче жгучее отторжение. Он был помешан на своей работе, и думать о плотских утехах ему было некогда. А уж о женитьбе — тем более.

Именно поэтому последняя выходка Анны его просто добила.

Если бы их застали обнажёнными в его квартире, то могли бы принудить жениться. Наверное, именно этого девица и добивалась. Или же его просто обвинили бы в совращении бедных сироток, что уничтожило бы его репутацию добропорядочного лекаря.

В общем, намучился он с ней. Искренне считал девушку больной. Откровенно говоря — слабоумной. Но эта теория прямо сейчас разбивалась в пух и прах. Потому что речь Анны Александровны оказалась очень и очень хорошо поставленной. До такой степени, что сама Нонна Фёдоровна Муравкина — почётная медсестра терапевтического отделения — казалась растерянной и дезориентированной, хотя считалась грозой санитарок и прочих мелких работников. Не каждый мог ответить ей так дерзко, как это сейчас делала Анна Кротова, которая впервые на его памяти не спасалась бегством, когда её прижимали к стенке. Она стояла на ногах твердо и смотрела своей обвинительнице прямо в глаза.

— Вот что, барышня! — в очередной раз злобно проговорила Нонна Фёдоровна. — Хватит корчить из себя невинную овечку. Да все тут прекрасно знают, кто ты такая! Каждый мужчина для тебя, будь то сотрудник или пациент, — это цель, и ты не стесняешься «обрабатывать» эти цели у всех на глазах. И если бы не защита Геннадия Ивановича, сидела бы ты уже в темнице или какой-нибудь исправительной колонии для продажных женщин!

Она презрительно скривилась, оглядывая санитарку с отвращением. Но Анна лишь выпрямилась и уверенно, с хлёсткой интонацией произнесла: