Так себе итоги года - Фарг Вадим

– Глебушка, а где у вас лед? – проныла она капризно. – Шампанское совсем теплое, пить невозможно! И колбаски бы…

– Сейчас найду, котенок, секуунду, – донесся с балкона голос мужа. – У меня тут важный звонок.

Я перевела взгляд. Глеб стоял у панорамного окна. В расстегнутой рубашке, пузо слегка нависает над ремнем брюк. Он чесал волосатую грудь одной рукой, а другой прижимал телефон к уху.

– Да, Михалыч, переводи все на офшор. Срочно. Какая Лена? Да что Лена… Она лопух! Сидит в своей мусарне, бумажки перекладывает. Подполковник, блин! Да она даже не заметит, что фирма сменила владельца, у нее мозги только на протоколы заточены.

«Лопух». «Мусарня». Я хмыкнула. Ну надо же, какой стратег.

Я шагнула в кухню и с громким, тяжелым стуком опустила коробку с тортом на мраморный остров.

– БАМ! – сказала я громко.

Катя взвизгнула, подпрыгнула и ударилась головой о полку холодильника. На пол полетела палка сырокопченой колбасы. Подруга резко развернулась. Ее лицо, раскрасневшееся то ли от шампанского, то ли от недавних кувырков в спальне, мгновенно приобрело цвет невареной макаронины.

– Л-ленка? – выдавила она, судорожно пытаясь прикрыться дверцей холодильника. – А ты… а мы…

– Немецкое кино снимаете? – любезно поинтересовалась я, опираясь руками о столешницу. – Сюжет банальный, Катюх. И лицом переигрываешь. Сантехник пришел, а у тебя лед закончился?

Глеб на балконе дернулся так, будто ему в задницу выстрелили солью. Телефон выскользнул из его пальцев и с сочным хрустом грохнулся на плитку. Он медленно обернулся. Паника на его лице боролась с попыткой нацепить маску строгого хозяина дома. Выглядело это максимально жалко.

– Лена?! Ты почему не на работе?! – выпалил он, делая шаг в комнату и судорожно застегивая пуговицы, путая петли.

– Да вот, уволилась, – просто сказала я. – Решила сюрприз сделать. Но, смотрю, праздник уже начался без меня.

Катя тем временем отмерла и схватила со стола кухонное полотенце. Маленькое, вафельное, с нарисованными гусями. Прикрыла им грудь, хотя задница осталась сверкать моими чулками.

– Леночка, это вообще не то, что ты думаешь! – заверещала она. Голосок сорвался на ультразвук. – Мы просто… у меня дома кран потек! А Глеб Сергеевич любезно согласился помочь советом!

Я откровенно заржала.

– Кран? Серьезно? И ты приперлась чинить кран ко мне домой, в трусах и моих чулках? Кать, ты реально такая дура или это защитная реакция организма?

– Прекрати этот балаган! – рявкнул Глеб, решив пойти в атаку. Он выпятил грудь, стараясь казаться больше. – Ты врываешься, устраиваешь сцены… Мы взрослые люди! Да, так вышло! Мы с Катей полюбили друг друга. Это страсть! Тебе не понять, ты же сухарь! Подполковник в юбке, у тебя вместо сердца – Уголовный кодекс!

Я смотрела на него. Двадцать два года брака. Я думала, что будет больно. А мне было смешно. Стоит передо мной потеющий, стареющий мужик, несет какую-то чушь про страсть, а сам косится на разбитый телефон.

– Страсть, говоришь? – я задумчиво дернула за веревочку на коробке.

– Да! И мы собирались тебе все честно сказать. Потом.

– Это когда ты перепишешь все наши активы на офшор, чтобы оставить меня с голой задницей при разводе? – уточнила я будничным тоном.

Глеб поперхнулся воздухом. Его глазки забегали.

– Ты… ты подслушивала? Шпионишь за мужем?! Опять свои ментовские штучки используешь?!

– Ой, Глеб, расслабься, – отмахнулась я, открывая картонную крышку. – Кому ты нужен, шпионить за тобой. Ты орешь на весь район.

Торт был прекрасен. Тяжелый, как кирпич, и очень жирный.

– Смотрю, со сладеньким вы и без меня справляетесь, – я подцепила пальцами картонную подложку. – Но я все же добавлю праздничного настроения. В честь моего увольнения. И нашего развода.

– Лена, поставь торт на место, – пискнул Глеб, пятясь к дивану.

Но я уже просунула пальцы под бисквит и с разломила его пополам. Он влажно чавкнул, оставляя на руках липкий крем.

– Держи, Катюха. За женскую солидарность. И за то, что вечно сидишь на диетах, – сказала я и, особо не целясь, просто швырнула половину торта в подругу.

– А-а-а! – взвизгнула Катя.

Шлепок вышел идеальным. Бисквит смачно впечатался в ее лицо, размазывая глазурь по носу и глазам. Шоколадный крем шлепнулся на полотенце с гусями и пополз вниз по корсету. Катя стояла, расставив руки, отплевывалась от крошек и походила на чучело Масленицы, которое забыли сжечь.

– А это тебе, Ромео, – я повернулась к мужу. – За честность.

Второй кусок полетел в Глеба. В годы службы я неплохо сдавала нормативы по стрельбе, так что глазомер меня не подвел. Муж попытался пригнуться, но кусок шоколадного счастья настиг его прямо в полете, врезавшись в переносицу. Брызги жирного крема разлетелись по его светлой рубашке и дорогим обоям.

На кухне повисла звенящая тишина. Катя громко всхлипывала, пытаясь отковырять бисквит от накладных ресниц. Глеб стоял, моргая сквозь коричневую массу на лице, и был похож на очень грустного, потасканного медведя.

Я брезгливо вытерла руки о влажную салфетку, которую достала из кармана.

– Ну вот. Так-то лучше, – сказала я. Удивительно, но внутри стало невероятно легко и пусто. – Торт правосудия подан. Жрите, не обляпайтесь.

– Ты ненормальная! – заорал Глеб, стирая крем с губ. – Я тебя по миру пущу! Ты отсюда вообще без копейки вылетишь!

– Удачи, бизнесмен, – я развернулась к выходу. – Ключи от моей машины на тумбочке в коридоре. Забери себе, мне этот пафосный гроб на колесах никогда не нравился.

Я пошла по коридору.

– Стоять! Куда пошла?! Мы еще не поговорили! – вопил Глеб мне в спину.

– А мне не о чем с вами разговаривать, – крикнула я, обувая сапоги и накидывая пальто. – Я уволилась со всех должностей. Женой я тоже больше не работаю!

Я вышла на лестничную площадку и со всей дури хлопнула дверью. Грохот разнесся по всему элитному этажу.

На улице стемнело. Валил пушистый, совсем уж сказочный снег. Он ложился на крыши припаркованных машин, на грязный асфальт, на мое горящее лицо. Снежинки таяли на щеках, смешиваясь со слезами. Я не знала, откуда они взялись. Это не было горе, скорее истерический, дикий хохот. Я стояла посреди двора, смотрела на желтый свет фонарей и смеялась в голос, пугая редких прохожих.

К сорока пяти годам я осталась без работы, без мужа и, по сути, без дома.

Зато у меня было железобетонное ощущение, что все идет ровно так, как надо. Просто мое «наилучшим образом» оказалось немного липким, пахло маргарином и выглядело как разбитая физиономия бывшего мужа.

Я выудила из кармана телефон и набрала Леру. Гудки шли долго.

– Да, Ленусь? – раздался в трубке бодрый голос подруги. – Ты чего не спишь? То есть… ты чего звонишь, случилось что?

– Лерка, ты дома? – спросила я. Голос предательски дрожал, срываясь на смех.

– Дома. А что за тон? Лена, ты пьяная?

– Нет. Я тут просто… решила сделать легкий косметический ремонт своей жизни. Мне надо срочно выговориться. И, скорее всего, пожить у тебя пару дней.

– Господи Иисусе, – выдохнула Лера в трубку. – Фирсова, что ты опять натворила? Кого-то убила?

– Нет, – я счастливо улыбнулась снегопаду. – Просто накормила мужа и Катюху тортиком. С руки.

– Какую Катюху? Какой тортик?!

– «Прагу», Лер. Жди, я еду.

Я сунула телефон в карман и решительно зашагала прочь от дома. Впереди была полная неизвестность, но сейчас она казалась мне куда привлекательнее, чем вид моего перепуганного мужа в шоколадном креме. Вечерняя Москва зажигала яркие гирлянды, обещая чудо каждому. Даже такой бездомной, безработной дуре в звании подполковника, как я.

Глава 4

Я брела по тротуару и совершенно не смотрела, куда наступаю. Ещё минут двадцать назад во мне бурлил адреналин. Я чувствовала себя героиней крутого боевика, которая пришла восстанавливать справедливость. А теперь боевик закончился. Внутри осталась только противная пустота, похожая на остывшую манную кашу. И ещё мне было очень холодно. Злющий декабрьский ветер кидался колючим мокрым снегом прямо в лицо. Он забирался под расстёгнутое пальто, противно щекотал шею и морозил грудь.