Вольный Лекарь. Ученик. Трилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

— Степа, только будь осторожнее, — шепнула мне Нюра, когда провожала до калитки. — Не выпячивайся, чужим не доверяй и себя береги. Ох и тяжко мне с тобой расставаться. Ведь как родной стал.

Женщина всмотрелась в мое лицо, будто пыталась запомнить. Затем крепко обняла и провела рукой по волосам.

— Ты еще подрос. Совсем взрослый стал. Не позволяй Ерофею с тобой плохо обращаться. Сам знаешь, какой он человек. Хоть и лекарь, а с гнильцой.

— Знаю. Прощайте.

— Прощай, — она опустила уголки губ, но сдержалась и не заплакала.

Пока возвращался до дома, не раз встречался с неодобрительными, угрюмыми взглядами местных. Нюра — единственная, кто хорошо ко мне относился. Для остальных же я был просто сиротой, от которого никакого толку, ведь за мной нет семьи, а из имущества только тулуп с чужого плеча, пара залатанных сапог, валенки и лапти. Такого, как Степан, не хотят видеть ни в качестве жениха для дочери, ни в качестве работника — ведь я худой, словно щепка.

Ерофей внушил всей деревне, что я ни на что не годен и что только из жалости он меня к себе взял. А способность видеть болезни в виде сущностей считалась каким-то отклонением, ведь Степан не умел лечить, а просто видел что-то необъяснимое и страшное.

Хлеб так вкусно пах, что я не удержался и отломил кусок. М-м-м, как же это вкусно. Корочка с привкусом жареного зерна приятно захрустела на зубах. Мякоть сладковатая, с едва уловимой кислинкой от закваски. Здешний хлеб был очень похож на тот, который пекли в моем мире, поэтому мысленно я переместился в свой родной дом.

Мой род много поколений занимался рунами, создавая новые и совершенствуя старые. С малолетства, едва я начал что-то соображать, меня начали учить лучшие мастера. Сначала это были легкие руны, которые заживляли ссадины и мелкие царапины.

С каждым годом руны усложнялись, и только к двадцати годам я окончил обучение, овладев всеми видами рун, которые использует мой род. Руна «Погибели» была одной из самых сложный и мощных. Ею я овладел только на двадцатом году. Раз за разом я старательно рисовал каждую деталь, чтобы изображать руну в совершенстве. Единственное, что я сделал только однажды — последним штрихом соединил круг, тем самым активировав руну. Именно тогда я умер.

Добравшись до дома, пошел в конюшню и увидел двух лошадей. Лошади были старые, дряхлые и такие худые, что все кости можно было пересчитать. Накидав им побольше сена, я не удержался и отломил каждой по куску хлеба. Лошади с благодарностью приняли лакомство и по очереди потерлись носами о мое плечо.

От целой буханки осталась только четверть. Ну и ладно, хватит. Убрав кусок хлеба в карман, принялся осматривать подковы. У гнедой лошади с жидкой гривой вообще не было подковы на переднем правом копыте. А у второй, пепельной, одно копыто воспалилось и опухло. Нужно срочно принимать меры, пока гной из копыта не распространился по всему организму и не убил бедное животное.

Я торопливо двинулся к дому.

— Дядька, — именно так Степан называл Ерофея. — Подковы проверил. У одной подковы вообще нет, а у второй…

— Ты хлеб принес? — сухо спросил лекарь.

Он сидел за столом и соскребал с котелка пригоревшую кашу.

— Принес, — кивнул я и продолжил. — Так копыто опухло. Его бы вскрыть, пока…

— Давай сюда хлеб, пока по шее не получил, — угрюмо продолжил он, даже не глянув на меня.

Я пожал плечами, вытащил из кармана оставшийся кусок и положил перед ним.

— Это все? — удивился он. — А где остальное?

— Съел, — ответил я, хотя на самом деле отщипнул лишь краешек на один укус.

— Не нравишься ты мне, Степан, — он поднял на меня взгляд, в котором читалась неприязнь. — Полдня прошло, как ты за хлебом пошел. Распоясался совсем. Даже не знаю, что с тобой делать. Ты, наверное, в ледник захотел?

Ледник — самое суровое из всех наказаний, каким подвергал сироту лекарь. Зимой небольшое помещение, вырытое под землей, заполняли снегом и льдом, чтобы можно было в теплое время года хранить там мясо, рыбу и прочие скоропортящиеся продукты. Лекарь заставлял Степу спускаться в ледник и запирал его там на всю ночь. Ночь в холоде и в страхе. Неокрепший юношеский мозг рисовал страшные картины и жуткие видения.

Прежний Степа рухнул бы на колени перед учителем и умолял сжалиться над ним. Клялся бы, что больше никогда не допустит ни малейшей оплошности или ошибки.

Однако я — вовсе не он. Надо мной так никто не будет издеваться.

— За что? — спокойным голосом спросил я.

— Ты еще спрашиваешь?

Ох уж этот удивленный взгляд. Частенько я его сегодня вижу. Похоже, я все же сильно отличаюсь от Степана, ведь не готов сносить побои и унижения.

— Да, — я смело смотрел на него. — Я сходил за хлебом, накормил лошадей и проверил подковы. Сделал все, что ты велел.

— Остолоп, время уже за полдень! Опять с ребятней гулял, чтобы мне не помогать?! — взревел он, не удержавшись.

— Нет, не гулял. Работой заплатил Нюре за хлеб. Нехорошо врать, что заплатишь, если платить не собираешься.

— Ты еще учить меня вздумал, полудурок?! — вскочив со скамьи, Ерофей кинулся ко мне и занес было руку для оплеухи, как вдруг встретился с моим взглядом.

Не знаю точно, что он там увидел, но переменился в лице и опустил руку, так и не ударив.

— Нечего пялиться на меня! Отведи лошадей к кузнецу. Чертов Морозов продал своих полудохлых лошадей и свалил. С кого теперь деньги на кузнеца брать? Вот же сволочь!

Лекарь вернулся за стол и, продолжая бубнить, снова принялся ковыряться в котелке, откусывая понемногу хлеб. Я же попил воды из бочка и вышел на улицу. Очень хотелось есть, но я потерплю. Не признаваться же, что хлеб не сам съел, а лошадям скормил. Чего доброго, Ерофей решит свою злость выместить на них, а бедным животным и так несладко живется.

Лошадей лекарь купил всего несколько дней назад у проезжего торговца Морозова. Лошади ему достались за полцены, ведь уже доживали свой век. Однако лекарю больше и не надо. По его же признанию, ему бы только до Иркутска добраться, а там он этих лошадей на мясо пустит: «Говорят, конина хоть и не так высоко ценится, как телятина, но и на нее есть свой покупатель».

Кузница находилась в самом конце деревни, поэтому я вывел лошадей из стойла, взял под уздцы и повел к кузнецу. Лошади послушно шли рядом, изредка щипая губами ворот моего тулупа, поэтому можно было и не надевать на них сбрую.

Пепельная прихрамывала на больную ногу. Если ее не вылечить, то далеко не уйдет. Надеюсь, кузнец более ответственный, нежели лекарь. На больное копыто нельзя прибивать подкову. Только после того, как выздоровеет. Однако я здесь ничего не решал. Если ослушаюсь Ерофея, то ледника не избежать. Я, конечно, мог бы перестать притворяться юношей и показать, на что способен, но шутка в том, что я пока ни на что не способен, потому придется выживать в таких условиях и терпеть нерадивого лекаря.

— Куда прешь?! Сходи с дороги! — грубо закричал на меня тучный мужик, подъезжая на телеге, нагруженной мешками с зерном. — Еще кляч своих вывел! У-у-у-х-х, тюхля!

Он взмахнул плетью и хотел ударить меня, но попал по гнедой. Лошадь зафыркала, но лишь понурила голову — привыкла к побоям, прямо как Степан. Ну уж тут я стерпеть не смог — накопилось.

Когда в очередной раз плеть со свистом устремилась в мою сторону, я перехватил ее и резко дернул. Тучный мужик чуть не улетел со своего места, а я подошел к нему вплотную и сказал так, чтобы никто, кроме него, не услышал:

— В следующий раз я эту плетку тебе в глотку запихаю. Уяснил?

Мужик явно не ожидал такого от меня, поэтому сглотнул и кивнул.

— Вот и хорошо, — улыбнулся я, закинул плетку в канавку с тухлой водой и продолжил путь.

Кузницу увидел издалека. Здание стояло на пригорке, а из его трубы валил густой белый дым.

Я привязал лошадей к нарочно прибитой жерди и распахнул тяжелую дверь. В лицо пахнуло жаром и запахом железа. На звук обернулся кузнец — высокий широкоплечий мужчина с огромными сильными руками, в которых держал поистине громадный молот.