Друид. Вне времени (СИ) - Молотов Виктор

— Стол согласуете с Елизаветой Павловной, — вставил я. — И смету сначала мне на подпись.

— Смету, — Сухомлин страдальчески прикрыл глаза, но спорить не стал. — Хорошо, барон. Смету так смету. Но арка у дуба — это святое.

— Да не нужна мне арка, — слабо сопротивлялся Горенков. — Нам бы скромно, по-семейному.

— Скромно! — Сухомлин прижал ладони к груди с видом человека, которого ранили в самое сердце. — Михаил Фёдорович, голубчик, скромная свадьба — это как несолёный суп. Съесть можно, вспомнить нечего. Доверьтесь мне, и ваша супруга будет рассказывать об этом дне внукам.

На этом месте сопротивление Горенкова окончательно и рассыпалось. Они с Сухомлиным условились списаться о сроках, когда невеста назовёт день, и распорядитель унёсся к себе, на ходу бормоча что-то про лебедей для пруда, хотя у нас пруда и в помине не было. Я сделал мысленную пометку лебедей в смете вычеркнуть.

После завтрака Горенков засобирался обратно в город. Он упаковал саквояж, спрятал во внутренний карман деньги и вышел со мной на крыльцо, довольный и умиротворённый.

— Связь держи постоянно, — напутствовал я его. — Дело наше не закончено, сам понимаешь. Возможно, мне заклинатель понадобится, и тогда поедешь ты.

Горенков побледнел так резко, что я даже испугался, не стало ли ему дурно.

— Неужто ещё такие штуки будут? — тихо спросил он. — Сева, мне от той до сих пор кошмары снятся. Каждую вторую ночь просыпаюсь в холодном поту. А ещё вон, гляди…

Он стянул картуз, запустил пятерню в шевелюру, легонько потянул и продемонстрировал мне целый пучок волос. Волосы остались у него между пальцами без всякого усилия, словно у линяющего по весне зверя.

Увидев это, я едва сумел сдержать удивление. Лицо, надеюсь, осталось спокойным, а вот внутри у меня всё подобралось. В моём прошлом мире такое я видел только на фотографиях в статьях про лучевую болезнь. Выходит, запретная вещица, с которой Мишка возился по моему поручению, фонила не хуже треснувшего реактора, просто фон этот был не физического свойства.

— Давно это у тебя? — спросил я, силясь сохранять спокойствие.

— Так вот с тех пор, как ты мне артефакт запретный и всучил, — Горенков пожал плечами и натянул картуз обратно. — Сначала я думал, что от столичной воды, про неё слухи тоже разные ходят. Потом гляжу, не унимается. Сплю плохо, сны дрянные, волос лезет. Стариком себя чувствую, Сева, а мне ведь жениться!

— А у дамы твоей? — спросил я, стараясь, чтобы голос не выдал тревоги.

— У неё получше, — он даже слегка приосанился. — Я её близко не подпускал. К вещице этой, в смысле. А то молодость и красота бы пострадали ещё, я же понимаю.

Он сказал это просто, но по тому, как дрогнул его голос, было видно, что за девушку свою он переживал и боялся сильнее, чем за себя. Волосы у него, видите ли, лезут, кошмары снятся, а он первым делом невесту от заразы уберёг. За это я его ещё больше зауважал.

Мишка ведь и не собирался мне изначально говорить. Похоже, думает, что само пройдёт. А это самая частая ошибка, которая приводит к печальным последствиям. Поэтому…

— Так, — начал я. — В город ты в таком виде не поедешь.

— Сева, да брось ты, — Мишка попытался отмахнуться. — Мелочи это. Меня невеста ждёт!

Я встал у него на пути.

— Миш, я серьёзно. Такие вещи сами не проходят, они только глубже вгрызаются. Сегодня волосы, завтра зубы, а послезавтра, не приведи случай, и мужская сила отняться может. Вот тогда и посмотрим, как тебе жениться.

Аргумент про мужскую силу попал точно в цель. Горенков открыл рот, закрыл его и обречённо махнул рукой.

— Уговорил. Веди, куда надо…

Разумеется, я повёл его прямиком в санаторий. Лиза встретила нас прямо на пороге лечебного корпуса. Вид у неё был воинственный: рукава закатаны по локоть, а брови сведены к переносице. В руке она сжимала склянку с тёмной жидкостью.

— Сева, как хорошо, что ты тут! — заявила она с порога вместо приветствия. — Григорий Мирославович отказывается микстуры принимать. Третий день подряд. Я ему объясняю, а он мне комплименты. Я ему про печень, а он мне про погоду. Сделай с ним что-нибудь, иначе за себя не ручаюсь!

— Разберусь, — пообещал я. — А ты пока займись Мишкой. Ему в лечебную купель надо, и срочно.

Я коротко описал ей, что творится с Мишкой. Лиза слушала, и складка между бровями становилась всё глубже.

— Ясно, — сказала она, когда я закончил. — Похоже на выедание жизненной силы, медленное. Купель такое вытянет. Михаил Фёдорович, за мной. И не вздумайте по дороге рассказывать мне, что вы совершенно здоровы, я эту песню слышу по десять раз на дню.

— Даже не собирался, — смиренно ответил Горенков и поплёлся за ней.

На этом мы с ней и разделились. Лиза с Мишкой ушли в сторону купален, а я направился в палату к старику из дворян, чтобы выяснить, чем ему не угодили наши микстуры.

Григорий Мирославович обнаружился в кресле у окна, в шёлковом халате и с газетой на коленях. Это был сухонький старик лет семидесяти, с аккуратной серебряной бородкой и живыми, совсем не стариковскими глазами. Палата у него была одна из лучших, с видом на сад, и утреннее солнце заливало её до самых углов.

— Григорий Мирославович, доброе утро, — я решил начать издалека. — Как вам у нас?

— О, барон собственной персоной! — старик отложил газету и расцвёл. Говорил он с заметным акцентом, мягко катая «р» на французский манер. — Всё прекрасно, решительно всё. Вечера здесь приятнейшие, воздух чистый, постель стелют гладко. Признаюсь, такой лёгкости в теле я не чувствовал с самой Ниццы! Шарман!

Выговор у него был въевшийся, такой за месяц не наиграешь. Я поймал себя на том, что прислушиваюсь к его акценту с подозрением, и мысленно себя одёрнул.

Французский язык в дворянских домах иной раз был популярнее родного, и удивляться тут нечему. Похоже, у меня уже началась паранойя из-за этого тайного заморского общества. Так недолго и в Степане шпиона заподозрить.

— Рад слышать, — кивнул я и подвинул себе стул. — А раз всё так прекрасно, объясните мне одну вещь: почему вы снадобья от целительницы не принимаете?

Старик слегка смутился, но быстро вернул на лицо светскую улыбку.

— Ах, барон, вы об этих микстурах, — он поморщился с изяществом человека, привыкшего морщиться красиво. — Помилуйте, они же горькие. Я пробовал, честное слово пробовал. Но это выше моих сил.

Услышав это, я не удержался и хмыкнул. За недолгую историю санатория жалоб я наслушался всяких, но чтобы взрослый человек третий день воевал с целительницей из-за горького вкуса — такое у нас случилось впервые.

— Ну, сладкими они и не будут, — заметил я. — Лекарство и не должно быть похоже на конфету. Вот скажите мне честно, Григорий Мирославович: вы сюда повеселиться приехали или всё же здоровье поправить?

Старик задумался, и думал он долго: глядел в окно на сад, поглаживал серебряную бородку, а в лице его читалась настоящая внутренняя борьба.

— Разумеется лечиться, — ответил он наконец с достоинством.

Ответ прозвучал правильный, только вот пауза перед ним вышла непозволительно долгой. Такими темпами он будет неделями наслаждаться вечерами и кухней, изводить Лизу капризами, а потом уедет ровно с теми же болячками, с которыми прибыл. И расскажет потом знакомым, что лечение в санатории Дубровского не помогает, и подобной рекламы мне не надо даже даром.

— Тогда слушайте внимательно, — я подался вперёд. — Других снадобий в мире не существует. Волшебной сладкой пилюли вам не приготовят нигде — ни здесь, ни в Ницце. А одна целебная вода и соляные пещеры вас на ноги не поставят, они работают только вместе с лечением. Если не желаете лечиться как велено, то я волен выписать вас досрочно.

— Как это досрочно? — старик выпрямился в кресле, и светская улыбка сползла с его лица.

— А вот так. В правилах санатория написано: за несоблюдение лечебного режима владелец вправе выписать пациента ранее срока и вернуть ему средства за оставшиеся дни. Всё честно, Григорий Мирославович. Деньги ваши мне не нужны, мне нужны здоровые пациенты.