Стражники переглянулись.
— С кареты. Вы исчезли прошлой ночью, — медленно произнёс тот, что с фонарём. — Вышли за Ночную Черту… и не вернулись. Вас искали всё утро. Вечером господин-командир приказал прекратить поиски.
Второй виновато опустил взгляд.
— А мы всё равно продолжили обход, Ваше Высочество. И… вот.
«Ночная Черта. Две луны. Господин-командир. Прекрасно», — подумала Синь. Где-то в глубине поднялось раздражение: её, похоже, уже записали в чьё-то ведомство.
— Я… не помню, — честно сказала она.
Слова сорвались легко, как если бы она призналась в головной боли после наркоза. Стражники снова переглянулись и их лица на секунду дрогнули.
— Это… после Черты бывает, — осторожно выдал фонарщик. — Главное, что вы живы.
Он подал знак другим. Из темноты выкатили носилки: деревянные, с натянутой тканью. Никаких колёс, никаких амортизаторов. Синь вспомнила больничные каталки и подумала, что её спина ещё успеет по ним соскучиться.
— Осторожно, — сказал стражник. — Император должен знать, что вы вернулись.
Император. Прекрасно. Ещё один человек, которому она что-то должна, ещё до того, как разобралась в собственном пульсе.
Её бережно переложили на носилки. Она попыталась возразить. Профессиональный рефлекс: «Я сама дойду, мне не так плохо». Но тело в ответ полыхнуло болью в ребрах и коленях.
«Хорошо, ладно, — мысленно подняла руки. — Сегодня вы меня. Завтра — я вас. Если наступит вообще завтра».
Дорога до дворца, она не сомневалась, что это будет дворец, была похожа на бред, в котором слишком много деталей.
Носилки качались на плечах четырёх носильщиков. Над ними покачивались фонари, отбрасывая на стены домов золотые пятна. Дома тоже были чужими: крыши с изогнутыми углами, красные балки, тёмные двери с латунными кольцами. Ветер приносил запахи: дым, ночные цветы, жареную лапшу, пряности, ещё какой-то металлический оттенок, который она не могла узнать.
«Если это кома, — подумала Синь, — мой мозг слишком старательно работает художником по декорациям. Может, он решил, что анестезия была плохой, и теперь мстит».
Где-то вдали протянулся удар колокола.
Звук был грубее, чем в больнице, реальнее. Он проходил через стены и кости, как ультразвук, отзываясь в груди. Синь почти физически почувствовала, как этот звон стягивает на город невидимую сеть.
— Второй колокол, — тихо сказал один из носильщиков. — Успели.
— До третьего нужно быть внутри ворот, — отозвался другой. — Иначе…
Он осёкся, взглянув на носилки, словно не хотел при принцессе заканчивать фразу. Синь неожиданно захотелось, чтобы он всё-таки договорил. Она ненавидела недосказанность почти так же, как непонятные диагнозы.
«Иначе что? Вас съедят? Вы исчезнете? Вас переведут в другое отделение?» — язвительно подумала она. Но рот так и не открылся.
Ворота дворца были высокими, как фасад хорошей клиники, и такими же безжалостно закрытыми. Красное дерево, золотые гвозди, массивная поперечная балка — всё это казалось лишним театром, но деревянные створки открылись без скрипа, послушно, как автоматические двери в приёмном покое.
Во дворе было светло. Фонари висели рядами, освещая каменные плиты и кусты, уходящие в темноту павильоны. Где-то журчала вода — ровный, успокаивающий звук. Синь даже на секунду представила себе этот сад днём, без всего этого ночного маскарада.
— Позовите лекаря, — приказал один из стражников. — И Ли-гуна, пусть сообщит во внутренние покои.
Её донесли до какого-то крытого перехода, и там наконец поставили носилки на низкую деревянную лавку. Тут же вокруг возникли силуэты: женщины в светлых одеждах, старик с длинной бородой и ящичком, похожим на старую аптечку, худой человек в тёмном одеянии с аккуратным лицом — явно кто-то вроде евнуха или управляющего.
Все они смотрели на неё так, как смотрят на редкое, опасное лекарство: очень нужно, но можно отравиться.
— Ваше Высочество, — первым поклонился худой. — Дом Е трепетно благодарит небо за ваше возвращение.
Синь посмотрела на него. Ей вдруг захотелось спросить: «А до этого вы тоже трепетно благодарили, когда отправили меня “за Ночную Черту”?» Но память, как назло, отказывалась выдавать хоть что-нибудь из прошлой жизни здесь.
— Я… устала, — сказала Синь. Это была не игра, а чистая правда.
— Разумеется, — кивнул худой. — Ли Сюнь сопроводит вас в ваши покои. Лекарь осмотрит там.
Слово «лекарь» почему-то чуть успокоило. Профессиональный рефлекс: где есть коллега, там есть шанс на разговор о теле, а не о богах.
Комната, в которой её поселили, была слишком большой для одного человека. Высокий потолок, резные балки, керамические вазы в углах, ширмы с нарисованными журавлями. Кровать — широкая, с деревянным каркасом и тонким пологом.
Синь уложили на неё, как укладывают дорогую фарфоровую вазу: бережно, но с лёгким страхом уронить.
Лекарь, тот самый старик с ящичком, подошёл ближе. Его руки были сухими, точными. Он потрогал её запястье, посчитал пульс, приложил к щеке металлическое зеркальце, заглянул в глаза.
«Вот сейчас он скажет: “У вас сотрясение, давление низкое, отдыхайте”, — почти усмехнулась Синь. — И я проснусь в своей ординаторской. Или не проснусь».
— Пульс сбивчив, но живой, — произнёс старик. — Холод в конечностях, след от удара здесь и здесь… — он легко коснулся её виска и груди. — Ваша кровь, Ваше Высочество, ещё держит вас по эту сторону.
Выражение «по эту сторону» ей не понравилось.
— Я не… была… по другую, — машинально возразила Синь.
Лекарь посмотрел на неё внимательно, слишком внимательно для просто старика с ящичком.
— После Ночной Черты многие не возвращаются, — сказал он спокойно. — А вернувшиеся иногда теряют часть… себя. Память. Имя. Смысл. Если вы помните, кто вы — это уже дар.
«Я помню, — подумала она. — Я — Линь Синь. Кардиохирург. Стаж — десять лет. Последний пациент — мужчина, тридцати лет, с половиной сердца в тени. Последняя картинка — две луны. А здесь вы все говорите, что я — принцесса Юэ. Чудесный диагноз».
Вслух она сказала другое:
— Я помню… не всё.
Это тоже было правдой. Только список «не всего» и «лишнего» был слишком странным.
Лекарь кивнул.
— Память может вернуться. Или нет. Сейчас важно, что вы живы. — Он помедлил и добавил: — Император… велел сообщить, когда вы очнётесь. Думаю, ночью он не придёт.
Синь вдруг ощутила странное облегчение от этих слов — будто кто-то отменил очередное тяжёлое совещание. Быть выставочной дочерью перед императором, когда ты даже не уверена, что эта дочь ты — задача явно выше её текущих сил.
