«Память Ливии хранится в третьем письме. Сожги ложные слова живым огнем супруги, и она скажет сама».
Три письма на полу вспыхнули серебром.
Марина наклонилась, но Эйран опередил.
— Не трогайте.
— Это мои письма.
— Поэтому тем более.
Он осторожно поднял их. Ничего не произошло. Передал ей.
На третьем листе — тот самый текст о том, что Ливия просит Селесту утешить мужа. Чернила на нем шевелились, словно живые.
Марина почувствовала, как в груди нарастает чужая дрожь.
Ливия.
Здесь.
Не голосом, а памятью.
— Живой огонь супруги, — сказал Эйран.
— Что это?
Он посмотрел на ее метку.
— Не драконий огонь. Ваш.
Марина тихо рассмеялась.
— У меня нет огня.
Зеркало ответило:
— У той, кто выжил после измены, всегда есть огонь. Просто не все мужчины умеют его видеть.
В другой ситуации Кай наверняка бы оценил.
Сейчас его не было, и комната оставалась слишком серьезной.
Марина посмотрела на письмо.
Потом на Эйрана.
— Если я сожгу его, память Ливии исчезнет?
Зеркало молчало.
Орден бы сказал, что молчание древних артефактов всегда дурной знак.
Эйран произнес:
— Возможно, ложь исчезнет. А память освободится.
— Возможно?
— Я не знаю.
— Вы сегодня честны почти до жестокости.
— Вы не заслуживаете еще одной красивой лжи.
Она долго смотрела на него.
Потом положила письмо на каменную чашу перед зеркалом. Такая там тоже была — маленькая, черная, с выемкой для огня.
— Как?
Эйран достал кресало.
Марина покачала головой.
— Нет. Оно сказало — мой огонь.
Она подняла руку с меткой над письмом.
Ничего.
Только холод.
Марина закрыла глаза.
Она вспомнила не магию. Не клятвы. Не драконов.
Свою кухню в прежней жизни.
Ночь после развода.
Она сидит на полу, вокруг коробки. В телефоне сообщение от бывшего: «Надеюсь, ты довольна. Теперь все разрушено».
Тогда Марина плакала. Потом встала, включила плиту, сварила себе кофе и впервые за много месяцев не стала ждать, что кто-то придет и решит за нее, жить ей дальше или нет.
Огонь был не в ненависти.
Не в мести.
В этом маленьком решении: я останусь жить.
Она открыла глаза.
Метка вспыхнула теплым золотом.
Не серебром.
Не черным.
Золотом.
Письмо загорелось.
Пламя было тихим, без дыма. Чернила корчились, как живые, складывались в слова и тут же исчезали. Вместо них в воздух поднялся голос Ливии.
Слабый.
Но ясный.
— Я, Ливия Арден Дрейкхолд, свидетельствую: письма леди Селесте Вирн написаны моей рукой без моей воли. Лорд Мариус Вирн использовал зеркало, сонную вербену и кровь неизвестного происхождения. Леди Ровена присутствовала, полагая, что мне стирают опасные воспоминания ради мира в доме. Леди Селеста знала о подделке и требовала продолжить.
Эйран побледнел.
Марина стояла, не дыша.
Голос Ливии дрогнул, но продолжил:
— Я искала правду о брачной клятве. Мою магию запечатали после свадьбы. Не сразу. Через три месяца, когда я впервые услышала Сердце рода. Я не хотела умирать. Если это свидетельство найдено, прошу признать: я была не слабой. Меня сделали слабой.
Пламя погасло.
Письмо исчезло полностью.
В каменной чаше остался только маленький комок черного воска с отпечатком рубиновой печати.
Мариус.
Марина взяла его.
Рука не дрожала.
Эйран молчал.
Слишком долго.
Потом опустился на одно колено.
Не перед ней.
Перед чашей, где только что звучала Ливия.
Великий дракон Севера склонил голову.
— Прости, — сказал он.
Тихо.
Без свидетелей, кроме зеркала и женщины, которая теперь жила в теле его жены.
— Я не увидел.
Марина смотрела на него и не знала, что сказать.
Потому что это извинение было не ей.
И правильно.
Ливии.
Мертвой жене, которую он не спас.
Зеркало потемнело.
На стекле проступила последняя строка:
«Селеста не пленница. Она идет к Сердцу с кровью дракона».
Эйран поднял голову.
— Что?
Строка исчезла.
Из коридора донесся крик.
Гарт.
— Милорд! Внизу тревога! Южный спуск открыт!
Эйран вскочил.
Марина сжала комок черного воска в ладони.
Селеста не сбежала.
Не ждала спасения.
Не пряталась.
Она шла туда, где под замком билось Сердце рода.
С кровью дракона.
