Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр

Последним штрихом Ксюша вынесла и установила у ворот каллиграфическую табличку, на подставке, «Фестиваль двора. Вход свободный. Звери приветствуются».

Ворота двора открылись.

Народ пошёл сразу, потоком.

Сарафан Любови Степановны и афиши Ксюши сработали в связке. К одиннадцати во дворе было не протолкнуться, дети носились между столиками, старики оккупировали лавки в тени, к пирогам выстроились две очереди, к Василисе третья, и над всем этим стоял гул хорошего праздника, густой и ни с чем не путаемый.

В первом часу в воротах обнаружился Гундосов.

Виктор Степанович явился при полном параде, в пиджаке, с той самой строгой папкой под мышкой, и на его лице было написано «в порядке контроля». Меня он нашёл взглядом сквозь толпу и двинулся навстречу официальным шагом.

— Покровский. Проверка исполнения условий согласования, — он раскрыл папку, и из неё, между двумя листами регламента, показался знакомый бланк с фиолетовым оттиском. — И оригинал вам, под подпись. Чтобы вы к нам лишний раз не ходили, у вас, я смотрю, мероприятие.

«Одобрено» стояло в нужной графе, с идеальной параллельностью краю листа. Я расписался в получении, мы оба сделали вид, что доставка документа на дом входит в регламент.

Папку он при этом держал раскрытой настолько, чтобы из неё не выглядывал уголок второго листа, по виду совершенно неслужебного, в клеточку, со списком, я тактично не стал приглядываться.

Контроля Виктора Степановича хватило минут на десять.

Сначала он строго обошёл периметр, сверяясь с планом, потом остановился у парадного круга, где хозяйка расчёсывала перед выходом рыжего мейн-куна размером с рысь. Дальше папка перекочевала под мышку поглубже, рука сама потянулась к коту, и дальше ведущего специалиста отдела благоустройства я видел только мельком, то у одного зверя, то у другого, его лицо с каждым разом становилось всё менее ведомственным.

Мейн-кун к тому моменту уже сидел у Виктора Степановича на руках, папка лежала на лавке, придавленная для верности его же пиджаком.

А потом начался парад.

Люди вели своих зверей по размеченному кругу, под аплодисменты, комментарии Ксюши в мегафон, и у каждого выхода была своя история. Шли собаки и коты в шлейках, прошёл кролик в парадной попоне, хорёк ехал, обвив хозяйскую шею живым воротником.

Шуточные номинации разлетались из мегафона одна за другой, «самый солидный», «самый пушистый», «приз зрительских симпатий в категории до килограмма».

Гвоздём колонны, по решению Ксюши, шёл Пухлежуй.

Вёл его Саня, в новой шлейке, торжественным шагом, и травоядная мохнатая сосиска плыла по кругу, добродушно облизывая воздух в сторону каждого, кто аплодировал персонально ей.

У стены историй как раз висела её пара фотографий, слева Пухлежуй лежит несчастный, справа, счастливый, и Ксюша в мегафон объявила, что разницу видно по ушам. Двор разницу увидел и одобрил овацией.

— Объявляется номинация «богатырская линия»! — гремела Ксюша в мегафон, и по кругу двинулся дог, за ним, для контраста, чей-то той-терьер, шедший с апломбом дога.

Отдельным номером прошёл раскатный бигль.

Крепкий рыжий пёс, тот самый, что месяц назад входил в мою смотровую с хрипом вместо голоса, вышел на середину круга, набрал воздуха и дал. Раскат лёг на весь двор, с обертонами, с фирменной глубиной, слышно его было, полагаю, за два квартала. Двор ахнул и зааплодировал, хозяин-дачник в клетчатой рубахе сиял так, что мог бы работать третьей точкой углеводного счастья.

— Та шо ж он голосистый какой! — комментировала Любовь Степановна из первого ряда, вытирая слёзы восторга. — Это ж не собака, это ж баян с ушами!

Следом прошествовал Персик.

Морская свинка ехала на руках у своей интеллигентной хозяйки рыжим меховым шаром, и на середине круга, точно на аплодисментах, выпустила в небо маленькое, радостное, белое облачко, без всякого грибка. Толпа хором умилилась, Ксюша в мегафон объявила «наш действующий парогенератор», и Персик пыхнул ещё раз, на бис.

Пуховика на периметре к середине парада облюбовали дети. Барс в парадной шлейке шёл своим караульным маршрутом, а за ним, на почтительной дистанции, двигался хвост из четырёх мальчишек и одной решительной девочки лет пяти, которая в итоге и решилась, догнала и погладила. Пуховик остановился, выдержал процедуру с терпением полкового ветерана и лизнул девочку в макушку, отчего очередь на поглаживание выросла вдвое.

Пчела за парадом наблюдала с профессиональным интересом.

Она снизилась, пошла над кругом на высоте человеческого роста, и звери её почувствовали. Мейн-кун проводил её долгим охотничьим взглядом, обычные насекомые от такого меняют планы. Хорёк дёрнулся на хозяйской шее. Чей-то шпиц шарахнулся и облаял пустоту, хозяйка извинялась, «он у нас нервный». Пчела не отреагировала ни на кота, ни на лай. Она летела своим инспекционным маршрутом, с периметра её вёл Пуховик немигающим взглядом.

«…опять она… не слышу её… летает, а внутри тихо…»

Это было хуже всего. Любую живность этого города мой барс слышал, как я слышу пациентов, кто словом, кто цветом, кто тёплым фоном. Эта летала у него перед носом и звучала тишиной.

Я отложил это в дальний ящик, до вечера. Двор гудел, праздник шёл в полный рост, и у меня на ближайшие часы была роль хозяина, а роли надо играть до конца.

Эмоциональным сердцем дня, как и рассчитывала Ксюша, стала стена историй.

К ней стояла живая очередь, она не рассасывалась часами. Люди читали таблички, «Меня вылечили здесь», разглядывали пары фотографий, слева несчастье, справа результат, и находили в этих парах своих.

Хозяйка Барсички держала возле стенда персональный пост и рассказывала историю спасения каждому, кто задерживался дольше, с подробностями, которые от пересказа к пересказу становились всё героичнее.

Записная книжка у выездного столика Денисова пухла на глазах, люди, разогретые историями, записывались на приёмы семьями, «и кошку заодно покажем, и попугая». Денисов принимал записи с непроницаемым лицом, и только по тому, как он расправлял плечи над журналом, было видно, что счёт новых клиентов он ведёт с наслаждением.

Рядом хозяйка крякающего кота демонстрировала самого кота, кот по запросу публики важно крякал, с осознанием своей уникальности, и с каждым кряком очередь к стене прирастала. Этот недуг мы вылечили, и теперь он крякал специально.

Я стоял у крыльца, смотрел на всё это и позволял себе тихую гордость.

А потом поднял глаза и посмотрел через улицу.

Витрина «Эволюционариума» сегодня была пустой. Золотые буквы горели на солнце всё так же дорого, ковровая дорожка лежала всё так же ровно, но за стеклом не было ни одного клиента.

Весь трафик квартала, весь его дневной поток, с детьми, зверями и кошельками, находился сейчас здесь, в моём дворе, ел пироги Валентины и записывался на приёмы к Денисову.

За стеклом, в глубине пустого зала, стояли две фигуры. Флаберович и Якубс, оба, без улыбок, и смотрели через улицу на наш двор.

У самой витрины, на нашей стороне улицы, тем временем шла своя мелкая жизнь, прохожие, шедшие мимо «Эволюционариума», притормаживали, читали золотые буквы и шли дальше, на музыку, во двор, к пирогам. Автоматическая дверь сегодня не открылась ни разу.

Я не отвёл глаз. Мгновение мы обменивались взглядами, молча, через два стекла, без единого жеста, и счёт этого раунда читался на табло без комментаторов. Потом фигуры отступили в глубину зала, и витрина осталась пустой.

— Любуетесь, Михаил Алексеевич?

Голос я узнал со спины. У стены историй, с блокнотом в руке и диктофоном на ремешке, стояла Ирэна Львовна Штерн, собранная, в неброском дорогом костюме, и смотрела на меня с обычной своей прохладной иронией.

— Ирэна Львовна. Не ждал, честно говоря.

— Я за вашими соседями приглядываю, Михаил Алексеевич. А у вас тут удобная точка обзора. Ну и материал сам в руки идёт.

Она кивнула на стену историй, на очередь, хозяйку Барсички, выходившую на новый виток эпоса, и в глазах её стоял холодный рабочий интерес коллекционера, нашедшего непуганое месторождение.