Лекарь Фамильяров. Том 10 (СИ) - Лиманский Александр

— Кстати, Михаил Алексеевич, — Штерн сделала пометку и подняла глаза. — Пара, которую вы мне переосматривали, полностью здорова, подтверждено вторым независимым. Так что мой интерес к соседям с этого дня перестал быть личным и стал принципиальным. С принципиальным интересом я работаю тщательнее.

— Сочувствую соседям.

— Не стоит, — сказала она.

Работала она красиво. Подходила к людям у стены, представлялась, включала диктофон, и люди рассказывали ей охотно, наперебой, про диагнозы и спасения, про очереди, в которых не страшно ждать.

Штерн кивала, уточняла даты, фиксировала в блокнот. Фактура ложилась к ней в диктофон часами, добровольно и бесплатно, и для чего эта фактура однажды пригодится, мы с ней оба понимали без слов.

Пятьдесят живых историй с датами и фамилиями весят в нужном кабинете больше любой экспертизы, собирала их сейчас женщина, с которой в нужных кабинетах здоровались по имени-отчеству.

Соседям напротив сегодняшний день дорого стоил уже сейчас. Судя по темпу, с которым работала Ирэна Львовна, главный счёт им ещё даже не выписали.

К трём часам двор притих и стянулся к пятачку под навесом, начиналась лекция.

Смолина вышла к публике в белом халате поверх платья, с одним листом в руке, и первое время над пятачком висела неуверенность, толпа примеривалась к строгой женщине без улыбки. Неуверенности хватило ровно на первую фразу.

— Тема нашего разговора, — сказала Смолина лекционным голосом, — пять признаков того, что ваш зверь болен и молчит об этом.

Дальше двор слушал, до самого последнего ряда.

Холодная, педантичная манера, которая в клинике держала дистанцию, здесь развернулась чистой профессиональной силой. Смолина шла по признакам, по одному, сухо, без запугивания, с примерами, от которых по рядам прокатывалось узнавание, «изменился запах», «прячется там, где раньше не прятался». Задние ряды перестали жевать пироги на втором признаке. На третьем над пятачком повисла рабочая тишина аудитории, конспектирующей в телефоны.

А на пятом признаке лекция сменила температуру.

— Признак пятый, — сказала Смолина. — Зверь стал слишком послушным. Слишком спокойным. Удобным.

И дальше, всё тем же голосом, без единого имени и адреса, она объяснила квартальному сходу, что такое Ядро, как зреют его узлы, чем настоящая стабилизация отличается от форсированного разгона и что остаётся от Ядра, которое разогнали без подготовки, ради быстрого и красивого результата. Слово «Эволюционариум» не прозвучало ни разу. Юридически лекция была стерильна.

Но читалась она кварталом однозначно, и в пятидесяти метрах от чужой капсулы каждое её слово горело, как облитое керосином. В головы слушателей, обычных владельцев зверей, аккуратно закладывалось знание, которое очень скоро станет оружием.

Слушая её, я отдельно отметил дистанцию, которую эта женщина прошла. Из ревизора с планшетом, каталогизировавшего наши странности, в лектора, добровольно вставшего перед кварталом защищать нашу медицину. Синдикат, потерявший такого специалиста, о размере потери, похоже, до сих пор не догадывался.

Я стоял в задних рядах и смотрел вверх. Над пятачком, на границе света и тени от навеса, неподвижно стояла в воздухе пчела. Стояла терпеливо, на одном месте, и больше всего это было похоже на конспект.

Вопросы посыпались градом, и Смолина разбирала их по одному, не упрощая и не пугая. Про корма, про прививки, про «а если он у меня». На выходе с пятачка Любовь Степановна раздавала памятки, отпечатанные Ксюшей, стопка таяла со скоростью пирожков.

Смолиной долго аплодировали всем двором, с одобрительным гулом. Она приняла аплодисменты коротким наклоном головы, единственно возможным для неё жестом, и сошла с пятачка.

А я развернулся и пошёл искать Панкратыча.

По дороге меня трижды остановили с благодарностями, дважды с вопросами про запись и один раз с предложением руки и сердца от девочки лет пяти, той самой, гладившей барса. Предложение я вежливо отложил до её совершеннолетия.

Панкратыч нашёлся у медово-пироговой точки, где он, сияя, принимал комплименты Валентининой выпечке, гордясь громче неё самой.

Я отвёл его в сторону, за угол навеса, где толпа редела, и показал глазами вверх.

— Семён Панкратыч. Вон та пчела. Гляньте профессионально.

Панкратыч задрал голову и прищурился. Смотрел он долго, всерьёз, забыв про пироги, лицо его по ходу этого осмотра меняло выражения, как небо в ветреный день.

— Эт не моя, — сказал он веско.

— Уверены?

— Миша. Я своих знаю. В лицо, каждую, — снова он произнёс это без тени шутки. Я уже даже начинал ему верить. — А теперь смотри сюда, я тебе как специалист скажу.

Он прочитал мне пчелу так, как я пациентов, по симптомам, с указкой из корявого пальца.

— Вокруг чего мы стоим? Мёд у меня открытый, у Валентины пироги с повидлом, у девчонки на углу сиропы в открытых бутылках. Для пчелы это не двор, это скатерть-самобранка. Нормальная пчела тут с утра бы уже в повидле по брюхо сидела, я б её за уши не оттащил. А эта, — палец ткнул вверх, — за весь день ни на одну плошку не села.

— И что это значит?

— А то и значит, — Панкратыч опустил палец. — Пчела, которой не нужен сахар, это не пчела, Миша. Это работа.

За его плечом, у столов, Валентина Степановна как раз отпускала очередной пирог и посматривала в нашу сторону с мягким беспокойством. Панкратыч поймал её взгляд, разогнул спину и сделал ей знак, всё, мол, в порядке, рабочий вопрос. Врал он ей, судя по её лицу, так же убедительно, как я Гундосову.

Слово легло точно туда, куда весь день укладывались мои собственные наблюдения. Работа. Кем-то сделанная, заряженная и ко мне приставленная.

А Панкратыч тем временем наливался багровым, этот оттенок я видел у него считаные разы, перед бурей.

— В мой квартал, — проговорил он тихо, что было страшнее любого рёва. — На праздник. К моей Валентине. Неправильную пчелу запустили.

Про то, что пчелу, судя по всему, приставили ко мне, я уточнять не стал, у Панкратыча сложилась своя картина оскорбления, и картина мобилизовала его лучше любых моих объяснений.

— Брать будем, — решил он. — Живьём. У Валентины банки под мёд, счас организую.

— Живьём зачем?

— А затем, Миша, что по мёртвой пчеле я тебе ничего не скажу, а по живой скажу всё, — отрезал он, спорить с сорока годами практики я не стал.

Банку он выбирал у Валентины придирчиво, на просвет, как выбирают оптику, отверг две с узким горлом и утвердил литровую, с широким. Крышку проверил на ход резьбы.

И ушёл на исходную.

Диспозицию мы развернули в дальнем тихом углу двора, между складом пустых коробов и стеной.

Сане я шепнул два слова, и он возник рядом с крышкой от банки, серьёзный, как на минировании. План был прост до неприличия. Я отхожу от толпы в тихий угол, если пчела действительно водит меня, она пойдёт следом. Дальше работает специалист.

Я неспешно отошёл. С лицом хозяина, решившего перевести дух от собственного праздника.

Пчела снялась со своей точки над пятачком и пошла за мной. Не сразу, с ленивой задержкой, в тихом углу зависла на своей обычной дистанции, три метра, чуть выше головы.

Последнее железобетонное подтверждение легло в столбик к остальным. Водила она меня, персонально, весь двор с его зверями и запахами её не интересовали.

Я сунул руки в карманы и уставился в стену с видом глубокой задумчивости. Спиной я чувствовал, как со стороны коробов, не спеша, вразвалочку, заходит Панкратыч.

Двигался он обманчиво медленно. Так двигаются очень опытные и очень крупные специалисты, у которых скорость упрятана в последние десять сантиметров, сорок лет практики в каждом сантиметре захода. Банка в его лапище смотрелась напёрстком. Рядом Саня держал крышку двумя руками и не дышал, судя по цвету лица, уже давно.

Три метра. Два. Панкратыч поднимал банку по дуге, снизу и сзади, из мёртвой зоны, и в последний момент вся его медлительность кончилась.