Восхождение Морна. Дилогия (СИ) - Орлов Сергей

Он не закончил фразу, просто провёл когтем по столу, оставляя глубокую борозду.

— Трое погибли сразу. Керра, Вихрь и Грач. Хорошие были ребята.

За соседним столом кто-то заржал над чужой шуткой так громко, что я вздрогнул. Обычная жизнь обычной таверны продолжалась вокруг нас, и этот контраст между пьяным весельем и тем, что рассказывал Сизый, царапал где-то внутри.

— А остальные?

— Я и Ласка.

Голос Сизого изменился на этом имени. Стал мягче и одновременно больнее, как бывает, когда произносишь имя того, кого любил и потерял.

— Нас взяли живыми. Связали, надели ошейники и повезли в Империю как скот.

Он залпом допил кружку и с грохотом поставил на стол.

— Засыпкин — это крыша. Вся эта операция работала под его прикрытием. Ловцы, перевозчики, покупатели — он всех знал, со всеми имел долю. А ещё у него был свой химеролог.

Сизый произнёс это слово так, будто оно обжигало ему горло.

— Химеролог?

— Специалист по… обработке, — он скривился. — Есть такие умельцы. Знают, как сломать химеру. Как выжечь волю, стереть личность, превратить в послушную куклу. После их работы от тебя остаётся только тело, которое выполняет команды. Идеальный раб — не сбежит, не взбунтуется, не пожалуется.

Меня передёрнуло. Я видел много дерьма в прошлой жизни, но это…

— Ласку продали быстро, — продолжил Сизый, и голос стал совсем глухим. — Она была… мягче. Добрее. Не такая злобная тварь, как я. Её сломали за две недели.

Он замолчал, и я видел, как ходят желваки под перьями на его челюсти.

— Какой-то барон на юге купил. Засыпкин говорил, что там хорошие условия. Что она будет жить в тепле и сытости. А я смотрел в её глаза, когда её уводили, и там уже ничего не было. Пустота. Как будто Ласку вынули, а вместо неё положили… ничего.

Он потянулся за кувшином, обнаружил, что тот пустой, и отшвырнул в сторону с такой злостью, что тот разлетелся бы на куски, если бы не был глиняным и толстостенным.

— А тебя?

— А меня оставили, — Сизый оскалился, и это была улыбка существа, которое выжило назло всему миру. — Химеролог возился со мной три месяца. Три месяца в клетке, три месяца его поганых ритуалов и зелий. Но я не сломался. Не знаю почему, может, потому что слишком злой, может, потому что тупой. Но не сломался.

Он постучал когтем по ошейнику.

— В итоге они решили, что я бракованный товар. Слишком много мороки, слишком мало толку. Хотели продать на рудники или просто прикончить, чтобы не возиться. А я нашёл слабое место в клетке и свалил посреди ночи.

— И вернулся в Союз?

— Вернулся, — он кивнул. — Два года собирал информацию. Два года мечтал вернуться и перегрызть глотку каждому, кто был в этом замешан. Особенно Засыпкину.

Он сжал кулаки от злости.

— Но денег не было. Связей не было. А идти в одиночку против всей этой сети — чистое самоубийство. Я пытался заработать, ввязался в дерьмовое дело и прогорел. Ну а дальше долги, кредиторы… и вот я снова на том же городе, откуда сбежал.

— А к имперским властям ты не пробовал обратиться? — спросил я. — Ну, там, донос написать, показания дать?

Сизый посмотрел на меня как на идиота.

— И что я им скажу? Слово химеры против слова уважаемого магистрата? — он фыркнул. — Да меня бы на смех подняли в лучшем случае. А в худшем — сдали бы обратно Засыпкину за вознаграждение. Вы, люди, друг другу верите охотнее, чем нам. Особенно когда речь идёт о деньгах.

Справедливо. Паршиво, но справедливо.

— Так что я два года копил злость и ждал шанса. А потом прогорел на одном деле, влез в долги, и кредиторы продали меня перекупщикам.

Он скривился.

— В Союзе за химеру дают медяки, а в Империи — золото. Выгодный бизнес, мать его. Меня перевезли через границу как тюк с тряпьём и выставили на первом же рынке.

— И этим рынком оказалось Рубежное.

— Угу. Город, где Засыпкин сидит магистратом, — Сизый хмыкнул без тени веселья. — Охренеть какое совпадение, правда? Иногда мне кажется, что у вселенной очень паршивое чувство юмора.

Он оскалился.

— Лысый сразу меня узнал и обосрался от страха, потому что я знаю слишком много. Имена, места, маршруты. Где ловят, как везут, кому продают.

Он посмотрел на меня, и в жёлтых глазах горел огонь.

— Поэтому он так хотел меня выкупить. Не для работы, а чтобы заткнуть навсегда.

Я молчал, переваривая услышанное. Потом поднял руку и подозвал служанку.

— Ещё два кувшина.

Сизый смотрел на меня с прищуром.

— И чего ты собираешься с этим делать? С информацией? Со мной?

Хороший вопрос. Правильный вопрос.

— Пока не знаю, — ответил я честно. — Но точно не собираюсь затыкать тебе рот.

— А что тогда?

Служанка принесла вино. Я налил ему и себе, сделал глоток и посмотрел в жёлтые глаза, которые всё ещё ждали подвоха.

— Для начала мы с тобой напьёмся. А завтра будем думать.

Сизый фыркнул, но взял кружку.

— Хреновый план.

— Лучший из тех, что у меня есть.

Он помолчал, потом неожиданно хмыкнул — почти по-человечески.

— Ладно. Тогда за хреновые планы!

Мы чокнулись.

Через час мы были изрядно пьяны.

Марек и Соловей вернулись к нам где-то на середине второго кувшина. Судя по довольной роже Соловья и помаде на его воротнике, знакомство со служанкой прошло успешно. Марек выглядел всё так же невозмутимо, но глаза у него подозрительно блестели, а движения стали чуть более размашистыми, чем обычно.

— … и тогда я ему говорю: «Братан, это не твоя жена, это моя лошадь!» — Соловей захохотал так, что закашлялся и едва не опрокинул кувшин. — А он стоит, глазами хлопает, и у него такая рожа, будто я ему сообщил, что сам Император помер!

— Ты эту историю уже третий раз рассказываешь, — заметил Марек.

— И что? Она каждый раз становится лучше! Это классика, капитан. А классика не стареет.

Таверна вокруг нас жила своей жизнью. За соседним столом компания купцов горланила какую-то песню, в которой рифмовались слова «кабак» и «дурак». У стойки двое мужиков спорили о чём-то так яростно, что казалось — вот-вот подерутся. Служанки сновали между столами с подносами, ловко уворачиваясь от загребущих рук подвыпивших клиентов.

Сизый сидел рядом со мной, и его колючесть постепенно таяла под воздействием вина. Он всё ещё огрызался, но уже скорее по привычке, чем всерьёз. И где-то между третьим и четвёртым кувшином его понесло.

— Слушай, братан… — он наклонился ко мне, обдав запахом вина. Глаза были мутные, а речь слегка заплеталась. — Я тебе вот что скажу…

— Ну?

— Я… я ненавижу семечки.

Я моргнул.

— Чего?

— Семечки! — Сизый ткнул в меня когтем так, будто это было самое важное заявление в истории. — Все думают, что раз я голубь, то должен жрать семечки! «Ой, птичка, хочешь семечек?» — он передразнил писклявым голосом. — А я их терпеть не могу! Они застревают в клюве, потом полдня ковыряешься, выглядишь как идиот…

— Эм… нуууу… хорошо…

— И хлеб! — он стукнул кулаком по столу, расплескав вино. — Хлеб тоже бесит! «Голуби любят хлеб!» Да кто это вообще придумал⁈ Какой-то придурок кинул голубю крошку, голубь сожрал от безысходности, и всё — теперь это традиция на века! А я мясо люблю! Нормальное, сочное, с кровью! Но нет, все лезут со своими крошками…

Соловей уже давился от смеха, уткнувшись лицом в локоть. Марек прикрыл глаза рукой, но плечи у него подозрительно тряслись.

— Ты сейчас серьёзно? — спросил я.

— Абсолютно! — Сизый снова стукнул по столу. — Это дискриминация! Притеснение! Голубофобия!

— Голубо… что?

— Фобия! Ненависть к голубям! Или страх! Или презрение! Не важно, как называется! — он махнул рукой и чуть не снёс кувшин со стола. — Важно, что вы все к нам относитесь как к летающим крысам! Думаете, мы тупые! А мы не тупые! Мы просто предпочитаем не тратить интеллект на разговоры с людьми!

— Так ты же сейчас с нами разговариваешь.