Пламенев. Дилогия (СИ) - Карелин Сергей Витальевич

Звездный посмотрел куда-то мимо меня, в сырую темноту пещеры. Он выдохнул — долго, глубоко, с протяжным, шипящим звуком, будто выдыхая что-то тяжелое и горькое, что копилось не днями, а годами. Может, веками.

— Я знал, — произнес он наконец, и голос звучал устало, но без тени упрека или раздражения, — что что-то вроде этого случится. Еще когда ты приперся ко мне тогда, весь в синяках и с кровью на губах, и заявил, что хочешь силу, чтобы дать сдачи. Такой внезапный всплеск… из полного ничто. От паренька, которого годами травили, как щенка. Это не могло остаться незамеченным в такой дыре. Если бы не этот твой… брат, так другой кто. Завистливый сосед. Кто-нибудь из взрослых, заметивший, что ты вдруг перестал быть удобной тряпкой. Рано или поздно слух, шепоток, догадка дошли бы до ушей тех, кто специально ищет такие аномалии. Особенно здесь, в эпицентре, рядом с местом моего падения.

Я слушал, стоя посреди пещеры, и внутри все медленно, неумолимо холодело, будто меня постепенно заливали ледяной водой. Он знал. Все это время знал, что его помощь, его дар мне — это не просто риск, а практически гарантированная катастрофа.

— Почему? — вырвалось у меня хрипло. — Зачем тогда вообще… помогать? Учить? Давать книжку? Почему не прогнал сразу? Не сказал, чтобы убирался к черту и не светился?

В его глазах, обычно таких острых, насмешливых или просто уставших от всего мира, сейчас горел какой-то другой огонь. Горестный. Глубоко печальный. И в то же время — признательный. Такого выражения я у него еще не видел.

— Потому что ты меня вдохновил, Саша.

Он помолчал, снова глядя в темноту, подбирая слова на, казалось, чужом для него языке откровенности.

— Я бегал. Много-много лет. От них. От их охотников, от их ловушек и сетей. Не мог окончательно скрыться, потеряться, но и… не решался дать бой по-настоящему. Я выдохся. Привык выживать. Прятаться. Отступать. Тушить свое пламя, чтобы не светиться. А потом — ты. Избитый до полусмерти, униженный, с переломанными ребрами и разбитым носом. И ты не сдался. Не лег и не умер. Ты приполз и сказал, что хочешь силы. Не выпрашивал. Не ныл о несправедливости. Не мечтал о мести. Ты напомнил мне, черт возьми, что такое настоящее сопротивление. Не выживание. Не приспособленчество. А именно сопротивление. Волевое, упрямое, глупое. За это… за этот пинок под зад, за это напоминание о том, кем я когда-то был… я был тебе должен. Хотя бы попытку. Хотя бы шанс.

Он откашлялся сухо, поправился на жестких шкурах, его лицо на мгновение скривилось от боли в боку.

— И мы с тобой… Знаешь, мы очень похожи. Гораздо больше, чем ты думаешь. Я — последний из моего клана. Нас уничтожили. Не за преступления. Не за злодеяния. Из зависти. За нашу магию, которую они не могли понять, контролировать и потому дико боялись. Вырезали всех. Стариков, женщин, детей. Мне просто… повезло. Я был далеко, на задании. И теперь я — беглая тень, живое напоминание об их нечистой совести, которое нужно окончательно стереть с лица земли, чтобы закончить дело и спать спокойно.

Он посмотрел на меня пристально, и его взгляд стал вдруг пронзительным, будто видящим сквозь кожу, мышцы и кости, прямо в самую сердцевину.

— А ты… ты, Саша… единственный известный мне представитель клана Духовных Практиков, к которому не можешь не принадлежать, учитывая твое врожденное родство с Духом и дикую скорость прогресса. Их тоже уничтожили. Потому что сочли слишком опасными, слишком сильными. Потому что боялись, что их путь, медленный, тяжелый, но ведущий к незыблемой мощи тела и духа, бросит вызов устоявшейся, удобной иерархии. Поэтому, Саша, — его голос стал вдруг мягче, почти жалостливым, и от этого стало еще страшнее, — не вини больше своих родителей. Они не пытались от тебя избавиться. Они пытались спасти. Спрятать. Отдать в самый обычный, захудалый детдом с деньгами на твое содержание, в надежде, что вырастешь незамеченным, обычным, ничем не примечательным. Что проскочишь мимо внимания их врагов, ищущих уцелевших. Они любили тебя достаточно, чтобы… отпустить. Чтобы отдать. Чтобы ты жил, даже не зная их.

Слова обрушились на меня лавиной, сметающей все на своем пути. Вот я стоял, а потом ноги сами подкосились, и я опустился на корточки прямо на земляной пол, не в силах пошевелиться, чувствуя, как почва под ногами, да и весь мир, уходит куда-то в черную бездну.

Не бросили. Не продали. Спасали. Любили.

Вся гора обиды, злости, горечи и одинокой боли, которая годами копилась где-то глубоко внутри, в самой темной части души, вдруг дала трещину. Не развалилась, нет. Но треснула с оглушительным грохотом.

И из трещины хлынуло что-то новое, страшное, незнакомое и освобождающее одновременно. Я не был ненужным отбросом, ошибкой, паршивой овцой. Я был… тайной. Наследием. Последним звеном.

Как и он. Голова гудела, мысли путались, сталкивались, пытаясь перестроить, пересобрать заново всю картину мира, самого себя, свое прошлое. Руки дрожали.

— Саша.

Голос — резкий, четкий и не терпящий возражений — врезался в сознание. Я вздрогнул всем телом и встретился с его взглядом. В нем не было теперь ни капли мягкости или печали. Была только холодная, отполированная сталь решимости.

— Вылезай из этой трясины. Позже передумаешь, переживешь, перекроишь свою жизнь заново. Сейчас у нас дела поважнее твоей личной драмы. Гораздо важнее.

Он тяжело, опираясь на стену пещеры, поднялся на ноги. Выпрямился, встряхнул головой, распрямил плечи, и в его осанке, в каждом движении снова появился знакомый мне по первым минутам встречи отблеск звездного, нечеловеческого величия. Неприязненного, высокомерного, но невероятно мощного.

— И раз уж мы дошли до откровений и разливания соплей по пещере, — он глянул на меня исподлобья, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее привычную усмешку, — у меня к тебе есть один серьезный вопрос.

Звездный замолчал, и в тишине Берлоги, нарушаемой только тихим потрескиванием догорающей лучины, стало слышно мое прерывистое, слишком громкое дыхание.

— Когда я упал сюда, — его голос стал тише, ровнее, будто он говорил не о себе, а о чужой, давно минувшей истории, — меня ранили куда серьезнее, чем кажется со стороны. Даже мне самому масштаб повреждений стал ясен не сразу.

Он медленно, будто каждое движение причиняло ему острую, но привычную боль, взялся пальцами за полы своего мундира, потом за край рубахи. Он задрал их, обнажив левый бок и часть живота. И я увидел.

На его боку, чуть ниже ребер, расползалось, впиваясь в кожу и мышцы, пятно. Цвета перезревшей сливы — ядовито-фиолетовое, с черными извилистыми прожилками, которые уходили вглубь тела, как щупальца.

Сама кожа вокруг этого пятна была воспаленной, неестественно красной и горячей на вид, а центр нарыва слегка пульсировал, будто под ним билось второе, но больное сердце. От него, даже на расстоянии, шел слабый, но отчетливый сладковато-гнилостный запах, который раньше перебивался запахом дыма, земли и сушеных трав.

— Я сдерживал его все это время силой воли и остатками Пламени. Но ресурсы конечны. Даже если сбегу сегодня, выжгу дотла всех этих назойливых муравьев и снова скроюсь в тенях… мне останется год. От силы два. Не больше. И мое пламя погаснет вместе со мной.

Я не мог вымолвить ни слова. Не мог двинуться. Просто стоял и смотрел на него, на его внезапно осунувшееся, по-настоящему старое в этом свете лицо, чувствуя, как последние внутренние опоры, на которые я бессознательно опирался, рушатся одна за другой.

Он умирал. Он знал, что умирает, с самого начала. И все равно тратил последние силы, чтобы помочь. Учить. Готовиться к этому последнему бою. Ради чего? Ради принципа? Ради меня?

Но он не закончил. Казалось, самое тяжелое приберег напоследок.

Звездный медленно, с видимым сосредоточением, протянул перед собой правую руку ладонью вверх. Сначала на ней не было ничего. Потом в самом центре возникла крошечная, едва заметная искорка. Она была белой, как первый зимний снег.